Читать онлайн Alec Drake - Асфальтовый трон

Сентябрь встретил Тамбов жидким дождем и запахом паленых листьев пополам с дешевым портвейном.

Виктор Ларин спрыгнул с подножки тамбовского поезда в три часа ночи. С двумя сумками. В одной — спортивный костюм с выцветшей олимпийской символикой и две смены белья. В другой — тридцатисантиметровый обрезок трубы, замотанный в газету, и пятьсот рублей, зашитых в подкладку куртки.

На перроне горела одна лампа. Под ней стояли трое.

Виктор узнал их сразу. Бывшие — из «тамбовской вятки», как называли районные группировки местные мусора́. С такими он сам месил грязь на стадионе «Динамо» еще до армии. Теперь они смотрели не на спортивные разряды. Они смотрели на карманы.

— Ларин? — спросил тот, что с золотым зубом.

Виктор кивнул.

— Ты кто по жизни?

— Был мастер спорта по самбо. Теперь никто.

— Это хорошо, — сказал Золотой Зуб. — Никто не отсвечивает. А вот откуда у тебя телефон Цыгана?

— Мы вместе в Афгане не были. Мы вместе в секции в детстве пацанами были. Он сказал — приезжай.

На самом деле Цыган ничего не говорил про Тамбов. Цыган сказал: «Вали из столицы, Витек. Тебя там четвертуют. У тебя ни бабла, ни ствола, ни братвы — только труба и бывшая девушка, которая уже спит с авторитетом из Люберец. А в Тамбове сейчас стройка. Там каждый может стать хозяином. Если успеет».

Слова Цыгана стоили три бутылки «Столичной» и одного разбитого лица — но не того, кому нужно.

— Понял, — Золотой Зуб хлопнул его по плечу с такой силой, что Виктор едва удержался на ногах. — Бывших спортсменов уважаем. Завтра в пять утра жду на рынке. Покажешь, на что способен.

Они ушли. Виктор остался стоять под лампой.

Только спустя минуту он заметил, что внешний карман куртки расстегнут. Тот, в котором лежали не зашитые двести рублей на такси и первый ужин.

Он вытащил руку. Пусто.

Первый нож в спину на тамбовском вокзале даже не коснулся ребер — он просто взял мелочь из кармана. Но урок был ясен:

Здесь ты не Витя Ларин, мастер спорта по самбо. Здесь ты — расходный материал. И единственный способ не стать им — доказать, что ты дороже.

Виктор присел на корточки, достал из сумки обрезок трубы, взвесил в руке. Потом сунул обратно.

Он не спал двое суток. В глазах двоилось. Но вместо того, чтобы искать ночлег, он развернулся и пошел пешком в сторону рынка. Четыре часа по мокрому асфальту. Сквозь запах прелой листвы и гнилых надежд.

Он шел, чтобы к пяти утра быть на месте.

Чтобы никто не сказал: «Этот из Москвы — понтовщик. Этот не пришел».

В 4:58 он стоял у закрытых железных ворот Центрального рынка. В спортивном костюме. С мокрой головой. С обрезком трубы за пазухой.

Золотой Зуб подошел ровно в пять. Увидел — и усмехнулся.

— Заходи, — сказал он. — Посмотрим, что ты умеешь.

Виктор зашел.

Так начинался его путь.

Не с выстрела — с шага по мокрому асфальту.

Но уже через неделю грянет первый выстрел. И падать в лужу будет не он.

На Центральном рынке Тамбова в пять утра даже мухи не летали.

Торговцы подтягивались к шести, грузчики — к половине седьмого, а мусора́ и вовсе объявлялись ближе к девяти, когда можно было собрать дань с живого товара. Но в пять здесь были только свои. Те, кому принадлежал асфальт.

Золотого Зуба звали Паша Хомут. Тридцать три года, три ходки, две из них — за разбой. В Тамбов он вернулся год назад, когда в Москве начали мочить авторитетов прямо в банях, а здесь еще можно было царствовать без вышки. Хомут держал два ряда мясных павильонов, крышевал челноков с польской кожей и по совместительству считался бригадиром «вятских» — тех, кто контролировал юго-западную часть города.

Виктор Ларин знал о нем ровно три вещи: Хомут умеет бить, умеет договариваться и никогда не прощает долгов. Третье было самым важным.

— Значит так, спортсмен, — Хомут сидел на перевернутом ящике из-под помидоров, зажав в зубах незажженную сигарету. — Цыган за тебя поручился. Но Цыган сейчас в Казахстане мотает срок за чужое мокрое дело, так что поручительство у него такое — с дырочкой.

— Цыган не подставит, — ответил Виктор.

— Это мы еще проверим. Вопрос первый: ты зачем нам?

— Зарабатывать.

— А мы тебе зачем?

— Чтобы не зарабатывать на вас.

Хомут усмехнулся. Повернулся к своим. За его спиной стояло трое. Молчаливые. Тяжелые. Один — здоровенный, с бритой головой и лицом человека, которого били много и безуспешно. Второй — мелкий, вертлявый, с быстрыми глазами. Третий — вообще никакой. Просто темная фигура в темной куртке, которую невозможно было запомнить. У таких профессия одна — убирать.

— Слыхали? — спросил Хомут. — Красиво завернул. Почти как в кине.

— Я не в кине, — сказал Виктор. — Я по делу.

— Вот и давай по делу. Что умеешь?

Спортивный костюм на Викторе высох неровно — пятнами. Под глазами залегли черные круги после двух бессонных суток. Ребра ныли с прошлой недели, когда в Москве двое в кожаных куртках объясняли ему, что он больше не должен появляться в их районе. Объясняли ногами. Аргумент был весомым. Виктор тогда ушел — но запомнил лица. Он вообще запоминал лица. Это умение уже спасло ему жизнь дважды.

— Я самбист, — сказал он. — Мастер спорта. Тренер по рукопашному бою. Армия — разведрота, но без Афгана, не доехал.

— А доехал куда?

— До московского отделения милиции. Условно. За драку.

Хомут переглянулся со своим вертлявым. Тот мелко кивнул.

— Драка с кем?

— С начальником патрульно-постовой службы. У него дочка красивая была. Он считал, что для меня — дороговато.

— И кто был прав?

— Он. Дороговато. Условный срок. Увольнение из спорта. Дальше — сами знаете.

Дальше был провал. Три года без дна — случайные подработки, вечеринки в чужих квартирах, не те компании, не те деньги, не те женщины. Закончилось все той самой ночью, когда бывшая девушка ушла к люберецкому, а бывший тренер сказал в трубку: «Витя, ты сгорел. Не звони больше».

— Вижу, — Хомут наконец прикурил. — Пустые карманы. Злой. Умелый. Опасно такой в дом пускать. Но еще опаснее — не пустить, потому что злой и умелый найдет того, кто пустит. Правильно?

— Правильно.

— Вопрос второй. Забыл спросить. Железное правило. Ты его знаешь?

— Какое?

— А такое, — Хомут прищурился. — В этих краях закон один. Не тот, что в Кодексе. А тот, который на асфальте написан. Я его сейчас скажу, ты слушай и запоминай. На хер запоминай, чтобы никогда не забыть.

Он встал с ящика. Подошел к Виктору вплотную. От Хомута пахло потом, дешевым одеколоном «Шипр» и железом. Он был выше на полголовы и килограмм на двадцать тяжелее — чистый вес, не жир.

— Железное правило, спортсмен. Либо ты строишь свою империю на асфальте. Либо тебя закапывают в лесу. Никакой середины. Никакого «я потихоньку, я маленький, я никого не трогаю». Здесь если ты маленький — тебя съедят. Понял?

— Понял.

— И второе правило, оно же первое, просто повторенное два раза. Никому не верь. Я тебе сейчас скажу «добро пожаловать в команду», ты мне улыбнешься. А завтра я тебя кину. И если ты не кинешь меня в ответ — ты труп. Это понял?

Виктор молчал три секунды. Потом сказал:

— Тогда зачем мы вообще здесь стоим? Если ты меня завтра кинешь, я лучше пойду один.

Хомут замер. На лице его медленно проступило что-то, похожее на уважение. Но только похожее. В девяносто первом уважение и жестокость были одним и тем же словом. Просто на разных языках.

— А ты дерзкий, — сказал он негромко. — Я таких люблю. Пока они живые. А когда дохнут — не очень. Значит так. Будешь работать на мясных рядах. Сначала просто смотреть. Потом — собирать. Потом — если не зарежут — вести. Завтра с шести утра здесь. Без трубы. Придешь с трубой — я тебе ее в задницу засуну. Вопросы?

— Один.

— Давай.

— Кого мне бояться больше всего? Ментов, конкурентов или своих?

Хомут посмотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся. Потом сплюнул на асфальт.

— Себя, спортсмен. Себя бойся. Потому что однажды ты проснешься и поймешь, что стал тем, кого ненавидел. И вот тогда — пеняй на себя. Потому что обратной дороги нет.

Он махнул рукой своим и пошел в сторону мясных рядов. Вертлявый задержался на секунду, сунул Виктору мятую сотню.

— На завтрак, — сказал. — И на помывку. Пахнешь как бомж. Не позорь команду.

Виктор остался один.

Рынок потихоньку оживал. Где-то заскрипели ворота, залаяла собака, зарокотал первый грузовик с картошкой. А он стоял и смотрел на грязный асфальт под ногами.

Пустые карманы.

Одно железное правило.

И никаких вариантов, кроме одного.

Виктор Ларин сунул сотню в карман, поправил сумку и пошел искать, где можно помыться. Первый шаг по асфальтовому трону был сделан.

Теперь оставалось только не упасть.

Никогда.

Шесть утра. Рынок у реки Цны гудел как растревоженный улей.

Торговцы сгружали ящики, бабки в платках разворачивали полиэтилен на прилавках, грузчики в телогрейках перебрасывались матом через два ряда. Пахло мокрым деревом, дешевой тушенкой, сырой землей и еще чем-то неуловимым — тем особым запахом ранних девяностых, когда пахло деньгами. Не теми, которые в Госбанке. А теми, которые можно было пощупать, спрятать в носок или отдать за крышу.

Виктор пришел без пяти шесть. В чистой футболке, спортивных штанах и китайских кедах, купленных вчера на ту самую сотню. Бритый налысо, помытый в общественной бане на Советской — три рубля за вход, пять рублей за веник, которого он не брал. Смотрелся чужим. Но здесь все были чужими друг другу. Девяносто первый не терпел родственных душ.

— За мной, — сказал вертлявый, которого звали Щепой. Он же вчера сунул сотню. Сегодня Щепа был мрачнее тучи. — Хомут сказал показать тебе фронт работ. Фронт, бля, как на войне. Так и есть, кстати.

Они пошли вдоль мясных рядов. Щепа говорил быстро, стреляя глазами по сторонам:

— Левая сторона — наша. Правая — черные. Не в смысле кавказцы, хотя и они есть. Черные — это которые из Чертаново, москвичи. Пришли год назад, думали, здесь никого нет. Тамбов — не Москва, думали. Обосрались, но держатся. У них крыша — УВД, наш бывший начальник розыска. Сильная крыша. Мы в ответ подняли районных, посадили своего человека в прокуратуру. Война, короче. Тихая. Пока без трупов, но это дело времени.

Они остановились у крайнего прилавка. За ним стоял мужик лет пятидесяти, в засаленном фартуке, с лицом, изрезанным морщинами, как старая разделочная доска. На прилавке — куски мяса, завернутые в серую бумагу. Дешевый отруб. Соседний ряд ломился от красного мяса на подложках — там уже работали «черные» со своим товаром.

— Кого отжимаем? — спросил Виктор.

— Его, — Щепа кивнул на мужика. — Кольцова. Вячеслав Сергеевич. Торгует здесь три года. Платил нам. Перестал платить. Говорит, денег нет. А мы смотрим — деньги есть. Вон, дочка у него в институте учится. Сын в армию не пошел, косит под больного. Значит, деньги есть.

— Откуда знаете про сына?

— А мы всё знаем, — Щепа улыбнулся щербатым ртом. — В этом наша сила.

Подошел Хомут. Без слов. Остановился перед прилавком. Кольцов поднял глаза. Мужик сразу сник — плечи опустились, руки задрожали. Он всё понял.

— Вячеслав Сергеевич, — ласково сказал Хомут. — Нехорошо получается. Мы договаривались. Ты работаешь — мы не трогаем. Ты не работаешь — нам тоже кушать хочется.

— Павел, — голос Кольцова сел на первой же ноте, — я понимаю... Но товар не идет. Люди экономят. Колбасу берут, а мясо — нет. Прибавки к пенсии нет. Инфляция...