Читать онлайн Сергей Сорокин - Битва за москву 1941 - 11

Москва 1941 Том 11

Гать просела в двух местах за ночь.

Я узнал об этом раньше, чем дошёл до неё: навстречу по тропе шёл Климов, весь в торфяной саже до бровей, и по тому, как он шёл, было ясно, что он идёт докладывать плохое.

— Товарищ капитан. Закрыл.

— Всю?

— Всю. От сухого берега и до середины. — Он присел на корточки и начертил прутиком по земле две черты. — Вот тут и вот тут. Батальон прошёл, раненых вынесли, вчера третий и шестой переходы починили. А за ночь сели другие опоры. Не провалилась — села. Под вторым настилом опора ушла в грязь на четверть, под четвёртым — наполовину.

— Люди?

— Людей я на неё не пустил.

— Правильно.

Он поднял на меня глаза, и я увидел в них то, чего не бывает у сапёров при докладе о своей работе: не вину, а упрямое ожидание, что сейчас начнут торопить.

— Товарищ капитан, я знаю, что вам надо их перевести. Я не могу за час. Мне надо две опоры вынуть и поставить новые, а их сначала вырубить.

— Сколько тебе?

— Три часа, если дадите восемь человек и топоры.

— Дам десять и возьму твои три часа, — сказал я. — Только сделай мне одну вещь сверху.

— Какую?

— Отметь край. Чтоб видно было издали, где можно ступать, а где нельзя.

Климов пошевелил губами.

— Вешки я поставлю.

— Вешки у тебя будут из чего?

— Из ольхи.

— А идти по ней будут бабы, и старики, и дети, — сказал я. — Ольховый прут на фоне болота видно за десять шагов, а старухе надо видеть за пятьдесят, иначе она пойдёт по чутью.

Он подумал и сказал коротко:

— Понял. Поищу белое.

Новые жители сидели у сухой избы на западном берегу, куда подошли ночью из окрестных деревень, и это была самая тяжёлая часть утра.

Их было шестьдесят с чем-то: в основном женщины, старики и дети, — остатки трёх деревень, которых немцы согнали к болоту и не успели угнать. Ночью, когда мы их выводили, они шли молча и слушались каждого слова. Сейчас, при свете, когда стало видно, что война отодвинулась, они опомнились, и с ними стало трудно.

Я подошёл в ту минуту, когда это уже перевалило в ропот.

— Да вон же она, дорога! — говорила рослая женщина в платке, сбившемся на затылок, и показывала рукой через болото. — Вон она, вся видна! Кулиничиха оттуда пришла, я её сама видела, вон она у нашего плетня стоит!

— Стоит, — сказал кто-то. — Значит, ходят.

— Значит, ходят, а нас держат.

Зося стояла перед ними — маленькая, в мужском пиджаке поверх платья, с обгоревшим левым рукавом, — и я приготовился, что сейчас она начнёт их уговаривать, и приготовился помогать.

Она не стала уговаривать.

— Марья Степановна, — сказала она женщине в платке. — Кулиничиха пришла по этой гати?

— По этой.

— Нет. — Зося повернулась и показала совсем в другую сторону. — Кулиничиха пришла кругом, через Малое Заречье, она там ночевала у сестры. Она вам сама сказала, я слышала.

Женщина осеклась.

— Ну… кругом.

— Кругом — это шестнадцать вёрст, — сказала Зося. — Кто из вас хочет шестнадцать вёрст с Прокопьевной и с детьми — идите, я вас не держу, только сначала посчитайте, сколько раз придётся садиться.

Она подождала, пока это уляжется, и сказала другое, и вот это было главное:

— Сейчас туда пошли сапёры. Их десять человек и с ними наш Климов. Они меняют два бревна. Когда они вернутся оттуда и скажут — пойдёт первая группа. Первыми пойдут Прокопьевна, Оля с младенцем, дед Тарас и с ними трое взрослых. Потом вторая. Я сейчас напишу, кто в какой.

И достала из-за пазухи сложенный лист и обломок карандаша, и села прямо на порог, и начала писать.

И ропот кончился. Не потому, что она их убедила, а потому, что появился список и очередь, а очередь — это то, что человек понимает телом.

Через полчаса она подошла ко мне сама.

— Товарищ капитан. Вашему сапёру нужно белое?

— Нужно.

— Пойдёмте.

Мы зашли в избу. Там было пусто и пахло гарью — торф горел второй месяц где-то за озерцом, и этот запах уже никого не удивлял, он просто стоял везде, как туман.

Зося вытащила из-под лавки узел, развязала и стала перебирать.

Там было бельё. Не новое — стираное, штопаное, с пожелтевшими сгибами, но чистое, сложенное в стопку, как складывают только в тех домах, где ещё недавно был порядок.

— Вот, — сказала она и вытянула простыню. — Это школьное.

— В смысле?

— У нас при школе был интернат для дальних. Шесть коек. — Она разложила простыню на колене и стала рвать её по долевой, ровными полосами, зубами надрывая край. — Три года лежало в подполе. Я думала, детей укрывать.

— Детей и надо укрывать.

— Детей я укрою пиджаками, — сказала Зося, не поднимая головы. — А вот баба Прокопьевна ваш ольховый прут не разглядит. Она и меня-то за два шага узнаёт по голосу, а не по лицу.

Она нарвала одиннадцать полос и свернула в тугой ком, и отдала мне, и вытерла руки о юбку, будто сделала грязную работу.

— Только пусть ваш их привяжет, где надо, — сказала она. — А не где красиво.

Климов привязал их, где надо.

Он поставил свои вешки не по оси гати, а по краю той полосы, которую сам прошёл и промерил шестом, — и полоса эта оказалась не посередине настила, как все думали, а ближе к правой стороне, потому что слева под брёвнами шла старая канава, заплывшая, и там держало хуже.

— Идти правее вех, — сказал он мне, вытирая лоб рукавом и размазывая сажу. — Не между. Правее. Слева не обвалится, но продавит, и тогда я опять закрою.

— Люди пойдут, как привыкли, — сказал я. — Посередине.

— Значит, кто-то должен стоять и говорить.

Мы поставили двоих: одного у входа, второго на середине. Они не командовали, они просто стояли и повторяли одно и то же, как заведённые: «правее ленточек, мамаша, правее».

Первую группу собрали у входа на настил в половине одиннадцатого.

Впереди встал сержант Левченко — из тех, кого прислал Юдин из учебного, и я до сих пор не привык, что эти мальчишки уже сержанты и что они знают вещи, которым я учил их наставника. Левченко подставил локоть бабе Прокопьевне и подождал, пока она переставит палку. На гати ему предстояло идти в её шаг.

Замыкать должен был Кутепов — тот, кого Опарин когда-то водил по учебной канаве, а теперь старшина в третьей роте. Ему я поручил подбирать оброненное и смотреть, чтобы никто не остался на площадке.

А между ними поставили женщин, и вот тут пришлось вмешаться, потому что первая же из них, Оля с младенцем, взяла ещё и узел.

— Клади, — сказал я.

— Так он лёгкий.

— Он лёгкий, пока у тебя рука свободная. Ты сейчас пойдёшь, у тебя дитё на одной, узел на другой, а держаться нечем.

— А кто понесёт?

— Кутепов понесёт, у него руки пустые. Иван, подойди сюда.

Старшина вышел из хвоста к нам, пока очередь ещё стояла на сухом.

— Он чужой, — сказала Оля и прижала узел крепче.

Тут Зося, стоявшая рядом, сказала:

— Оля. Он не чужой, он наш, он у Кулиничей на постое. — И, повернувшись к Кутепову: — Как вас зовут?

— Иван.

— Оля, это Иван. Он тебе донесёт до того берега и отдаст в руки, а не понесёт дальше.

Она отдала.

Я потом смотрел, как они идут — двенадцать человек цепочкой, редко, шагов через пять друг от друга, по правой стороне настила, вдоль белых полос, которые шевелил ветер, — и как на середине они все, один за другим, замедлялись в одном и том же месте, там, где под ногами чавкало, и как Левченко каждый раз оборачивался и говорил одно слово, и они шли дальше.

Тяжёлых несли отдельно, третьим заходом.

Их было четверо: двое раненых из вчерашних, один старик с сердцем и женщина, которую вынули из погреба в горящей деревне и которая не говорила, а только смотрела. Носилки по настилу шли плохо: носильщики торопились, наступали одновременно на одну поперечину и сбивались. Приходилось заново напоминать вчерашний порядок — не в ногу, с перехватом на площадках.

Климов, глядя на первый заход, остановил их на середине и переложил задачу: поставил третьего впереди каждых носилок. На расширениях тот придерживал брус, на узком шёл на шаг впереди и предупреждал.

— Яма. Держи левее. Стой. Пошёл.

За две ходки перенесли всех.

На дальнем конце их принимала дорожная команда из тыла — сержант в пилотке, с двумя бойцами и повозкой, — и вот тут я не ушёл, хотя мог бы.

Я обошёл всё сам, потому что знал цену слову «приняли».

— Вода есть?

— Так точно, привезли бочку.

— Покажи бочку.

Бочка была. Кружки при ней не было, и люди пили из ладоней, наклоняя кран.

— Кружку.

— Товарищ капитан, кружка одна на нас троих.

— Тогда ставь свою и пей после всех, — сказал я. — Это не наказание. Это очерёдность.

Место для сидения тоже оказалось не там: они посадили детей на сложенные жерди, на самом ветру, потому что там было сухо. Я велел перенести жерди за стенку сарая, в затишек, и сарай заодно осмотреть, и в сарае нашлась солома.

— Носилки принял?

— Принял, товарищ капитан. Четверо. Двое лежачих — сейчас увезу, повозка вернётся за остальными через час.

— Через час — это ты мне сейчас говоришь или это правда?

Сержант посмотрел на меня без обиды.

— Это правда. До приёмного пункта меньше двух вёрст, дорога сухая; лошадь свежая, там уже ждут.

Зося стояла в стороне и считала своих по головам — считала уже третий раз, я видел, — и когда я подошёл, она сказала:

— Шестьдесят три. Все.

— Все и приняты?

— Приняты, — сказала она. — Он мне сказал, кто уже дошёл до Малого Заречья, — она кивнула на сержанта. — Назвал по фамилиям, я сверила.

— Тогда я оставляю ремонтную смену и снимаю своих.

— Снимайте, — сказала она. И, помолчав, добавила без всякой торжественности: — Я думала, вы уйдёте раньше.

— Я и хотел уйти раньше, — сказал я. — Мне в батальоне надо быть.

— Я знаю, что вам надо. — Она подобрала с земли обрывок белой полосы, который сорвало ветром, и сунула в карман пиджака. — Идите.

Склад у взятого узла чуть не стал бедой на следующее утро.

Немцы держали там продовольствие — не армейское, а всякое, свезённое с округи, — и когда слух об этом дошёл до людей, к длинному кирпичному строению потянулись с котелками, вёдрами и наволочками.

Я успел вовремя ровно потому, что мне сказал Ершов, а Ершову сказала кухня.

— Товарищ капитан, там у склада человек тридцать, и вторая дверь не проверена.

Вторую дверь мы не проверили ночью: она была заперта изнутри, и сапёры оставили её на утро, потому что у немцев была привычка оставлять за такими дверями не только муку.

Я пришёл и увидел то, что и ожидал: толпа подступила к торцу, и кто-то уже дёргал наружную скобу.

Кричать здесь было нельзя. Крик на голодных людей действует один раз и потом уже не действует никогда.

— Отойти от двери, — сказал я громко, но не крича. — Все отойти на десять шагов. Быстро.

Отошли неохотно.

— Слушайте меня внимательно, — сказал я. — Я не запрещаю еду. Еда будет. Я вам показываю, где будет выдача.

Я прошёл вдоль стены двадцать шагов к первой двери, распахнутой настежь. Толпа двинулась следом, загремели пустые котелки; я остановился поперёк входа и дал передним подойти.

— Вот здесь. Вот здесь сейчас поставят стол, и отсюда будут давать. А вон та дверь, — я показал назад, — закрыта не потому, что там лучше. А потому, что её ещё не открывали, и пока её не открыл сапёр, туда не войдёт ни один человек, включая меня.

— А чего там? — спросил кто-то.

— Не знаю, — сказал я. — Может, крупа. А может, немец под порогом оставил гостинец. Он такое любит.

Это подействовало лучше всякого запрета.

Я поставил у той двери двоих с приказом никого не подпускать и никуда не отлучаться, и они простояли там до вечера, пока Климов её не вскрыл. Ничего там, кстати, не оказалось — старая упряжь и ящик подков. Но я об этом узнал вечером, а решение принимал утром.