Читать онлайн Сергей Сорокин - Битва за москву 1941 - 9

Москва 1941 Том 9

— Ладно. Только шестом пусть он гребёт, — он показал на Юдина, — у него руки правильные.

Осипов тем временем ползал по берегу и выбирал, куда мы будем возвращаться.

— Не к пристани, — сказал он, вернувшись. — Пристань открытая, и подход к ней по чистому. Вот тут ниже, за углом сарая, есть выемка, и от неё до двери десять шагов, и всё это время нас стена закрывает.

— Сумеешь дотянуть провод?

— Провод не потащу, — сказал он. — Кабель по воде — это я вам такую наводку сделаю, что сам себя услышу. Я буду на берегу с аппаратом, а от вас сигнал — фонарём в мою сторону, один короткий. Или человеком.

Договорились так: идёт малая разведка — я, Юдин, Рябцев. Остальные — четверо — ждут в сарае, не высовываясь. Обратный срок — сорок минут. Если через сорок минут нет ни сигнала, ни нас — вторая группа не идёт следом, а осматривает берег из укрытия и докладывает Мельникову.

— А если вы там будете живы и просто задержитесь? — спросил Сиротин.

— Значит, мы задержимся, — сказал я. — Живые с сорок первой минуты уже не ваша забота. Ваша забота — не пойти всем скопом туда, где нас взяли.

Шли в сумерках, по большой воде, вдоль своего берега, под самым обрывом.

Юдин стоял на корме с шестом и работал им без единого всплеска: втыкал, наваливался плечом, вынимал, ведя вдоль борта, чтобы вода стекала по дереву, а не капала. Я сидел впереди, Рябцев — посередине, сжав мешок между колен.

Плотина выросла из сумерек внезапно.

Она была больше, чем казалась с берега: серая бетонная стена метров сорока в длину, с тремя пролётами водосброса, с решёткой перед ними, забитой прошлогодним мусором и ветками. Справа — бык, на нём машинное помещение: кирпичное, приземистое, с узкими окнами и железной дверью, выходящей на площадку.

Над плотиной шёл гул. Вода перехлёстывала через порог одного из пролётов и падала вниз, и от этого гула вся конструкция казалась живой и нетерпеливой.

Мы подошли снизу, слева, там, где тень от быка ложилась на воду.

И тут Юдин сделал то, за что я его после отдельно похвалил: он не повёл лодку к площадке, куда мы шли по первоначальному плану, а ткнул шестом в берег и придержал.

— Товарищ младший лейтенант. Посмотрите на грязь.

От площадки к машинному помещению шла натоптанная дорожка. И по ней сверху, от дороги, спускался свежий след: два человека, недавно, по мокрой глине, с характерным заносом на подъёме.

— Смена, — прошептал Юдин. — Только что прошли.

Я посмотрел на воду под площадкой. Там, у самого уреза, была ещё одна линия следов — идущих обратно.

— Сменились, — сказал я. — Значит, старые ушли, новые пришли, и новые сейчас самые бодрые.

Мы обогнули бык и пошли к глухой стороне — туда, где у машинного помещения не было ни окон, ни двери, только кирпич и каменный выступ старого причала, про который говорил Игнат.

Выступ оказался на месте. Пока Юдин заводил верёвку за выступ, Рябцев держал лодку руками за камень, и это было тяжелее, чем грести, потому что струя действительно клала вправо и требовалось всё время выправлять, — но зато не стукнуло ни разу.

Дверь была с торца. Створка железная, на петлях, приоткрытая на ладонь.

Я присел у порога и посветил под ладонью в щель.

Порог был в грязи, и по грязи шли отпечатки — внутрь. Несколько пар, наложенных друг на друга, и все внутрь.

Ни одного наружу.

— Там кто-то есть, — сказал я.

— Может, вышли по другой стороне, — шепнул Рябцев.

— Может. Но мы будем считать, что есть.

Мы вошли по одному, с промежутком в пять шагов.

Внутри было почти темно и очень шумно — весь корпус гудел от воды, и в этом гуле можно было говорить вполголоса, и я впервые за неделю не боялся собственных шагов.

Первая комната была пустая: чугунная станина без машины, разбитый распределительный щит, кучка соломы в углу, пустые консервные банки. Немцы тут явно ночевали и уже перестали.

Юдин остался у двери — смотреть дорожку караула. Осипов, который остался снаружи, на берегу, был от нас в ста восьмидесяти метрах и в другом мире.

Провода мы нашли сразу.

Они шли поверху, по стене, прихваченные скобами, и уходили в проём во внутреннее помещение — туда, где начинались механизмы затворов.

Рябцев поднял руку и остановил меня.

— Не трогайте ни одной жилы, — сказал он. — И ногами по полу не шаркайте.

Он пошёл вдоль провода, светя в кулак, и я шёл за ним.

Во внутреннем помещении стоял механизм подъёма — редукторы, штурвалы, вертикальные штанги, уходящие вниз, в шахты, к затворам. Всё было в масле и ржавчине. Тут же, у левой стены, лежал ящик, а от ящика вверх и в сторону уходил кабель.

Рябцев присел над ящиком и долго смотрел, не притрагиваясь.

— Заряд, — сказал он наконец. — На затворе. Вот тут, на штанге, и вот тут ещё. Они хотят не плотину валить, они хотят затвор выбить, чтоб уж наверняка открылось.

— А на самой плотине?

— А на самой плотине я вам скажу, когда посмотрю.

Мы прошли в дальний конец, где в стене был проход на тело плотины — узкий, со ступенями вниз. Оттуда несло сыростью и брызгами. На мокрых ступенях темнела глина от сапог: видимо, караул выходил этой стороной. Мы всё равно продолжали считать комнаты занятыми, пока не осмотрели их сами.

Там, на средней опоре, был второй заряд. Его было видно даже от прохода: связка, прикрученная к арматуре, и от неё вниз, к воде, — провод.

— Два, — сказал я.

— Два, — сказал Рябцев. — И я вам, товарищ младший лейтенант, сейчас скажу неприятное.

— Говори.

— Я не знаю, сколько их всего. — Он повернулся ко мне, и в отсветах фонаря лицо у него было очень молодое и очень серьёзное. — Я вижу два. Я могу посмотреть эти два. А сколько ещё в шахтах, под водой, в теле — я не вижу и сегодня не увижу. Мне бы сюда день и сухо.

— Дня нет.

— Я знаю. Дайте мне время на то, что доступно. Полчаса. Я прослежу вот эту линию и пойму, откуда её замыкают. Если управление близко — есть шанс.

— Полчаса у тебя есть.

Я вернулся к двери, к Юдину.

— Что?

— Двое, — сказал он, не поворачивая головы. — Ходят по площадке. Один стоит у угла, второй раз в пять минут спускается к воде и возвращается. У них там ещё кто-то в будке, я слышал голос.

— К нам не ходили?

— Пока нет.

Я взял фонарь, прошёл десять шагов по берегу под стеной, туда, где меня не видно с площадки, и дал Осипову один короткий проблеск в сторону сарая.

Через три минуты от сарая мигнуло в ответ.

Это значило: слышу тебя, живы.

А потом я сделал то, чего мне очень не хотелось делать: подошёл к воде, вынул из планшета заранее приготовленный клочок и написал на нём то, что было правдой, а не то, что было бы приятно.

«Зарядов два, видимых. Сколько всего — неизвестно. Обезвредить не гарантирую. Начинайте пруд».

Клочок унёс Юдин — в лодке, один, шестом, вниз по струе, и вернулся через двадцать минут, мокрый по грудь.

Позже Мельников мне рассказал, как это приняли на берегу.

Игнат, прочитав через плечо Осипова, сказал только:

— Ну и слава богу, что не врёт.

И пошёл собирать людей к старому шлюзу.

Потому что вот это и было главным решением того вечера, и принято оно было не мной одним: мы перестали ставить всё на то, что сапёр успеет.

Рябцев вернулся через двадцать пять минут — он даже не потратил свои полчаса.

— Пойдёмте, — сказал он. — Покажу.

Мы прошли к проходу на плотину, и он присел и показал на связку у опоры — ту, которую было видно от самой двери.

— Вот эта, — сказал он. — Смотрите, как она прикручена. Проволокой, в два оборота, без затяжки. Провод идёт открыто, по бетону, ничем не прихвачен, и заведён сверху, где его любой увидит.

— И что?

— А то, что так не ставят, когда хотят взорвать. — Он поднял на меня глаза. — Так ставят, когда хотят, чтобы пришёл дурак и начал крутить.

У меня по спине прошло холодом.

— Ловушка?

— Не обязательно ловушка. Может, просто показуха: мол, вот тут заряд, вот его снимай, а мы пока со второго всё сделаем. — Он мотнул головой назад, к механизмам. — Вот тот, у затвора, — настоящий. Там кабель в трубе, труба утоплена в стену, и идёт она не сюда, а туда. — Он показал вверх, к дороге, к будке.

— К посту.

— К посту. И вот до того места я дойти не могу. Там караул, там открытое, и там их машинка.

Он не стал снимать открытый заряд. Я сначала не понял и спросил.

— Сниму — они утром увидят, что он снят, — сказал Рябцев. — И поймут, что тут были. И тогда они рванут не завтра, а сегодня ночью. А так пусть висит.

Юдин от двери шепнул:

— Один пошёл к будке. Второй у угла, смотрит вниз, он меня почти видит.

Я подошёл и посмотрел.

Немец у угла действительно стоял так, что до него было шагов сорок и он был спиной. Я почувствовал, как у меня сами собой напряглись пальцы: его можно было взять. Взять живым, тихо, вдвоём, и он бы рассказал про будку, про машинку, про срок.

Я удержал Юдина за плечо у самого проёма.

— Не надо, — шепнул я ему в ухо, и он замер.

— Я тихо.

— Юдин. Если он не вернётся к смене, они поймут, что мы тут. И тогда они не побегут его искать, они замкнут.

Он выдохнул через нос и опустил плечи.

— Понял.

Наблюдателя с высокого берега вызвал Осипов через двадцать минут после того, как мы вернулись в сарай.

Он снял наушник и сказал, глядя на меня:

— Товарищ младший лейтенант. С поста на высотке докладывают: у будки на дороге движение. Вытащили катушку. Разматывают к плотине.

— Точно катушку?

— Он говорит: «разматывают что-то на барабане». — Осипов помолчал. — Может, и не запал. А может, и запал.

И вот тут мы перестали спорить о часах.

Потому что спор о том, сколько у нас осталось — сутки или три часа, — не давал ничего: работа у шлюза занимала столько, сколько занимала, и начинать её надо было немедленно в обоих случаях.

Сиротин, услышав приказ отходить от плотины, вдруг сказал громко и обиженно:

— Так мы что же, зря ходили? Мы их так и оставим?

— Не зря, — сказал я. — Мы теперь знаем, где настоящий.

— И что толку, если мы его не сняли!

Я не стал ему объяснять при всех, потому что объяснять надо делом.

— Бери мешок, — сказал я. — Пойдёшь с Рябцевым. Понесёшь инструмент и будешь ему светить.

Сиротин подхватил мешок обеими руками, перекинул лямку через плечо и встал за сапёром. Рябцев молча поправил ему тяжёлый конец: так инструмент не бил по колену.

Отходили тем же путём. Рябцев обозначил дорогу, по которой мы уже проходили, и велел идти по своим же следам — не потому, что там мины, а потому, что там точно есть дно.

Я вышел последним, дождавшись, пока пройдёт пара, которая держала выход.

Наблюдение за машинным помещением мы оставили — двоих на берегу, с приказом смотреть и не вмешиваться. Держать его дольше, оттягивая людей от шлюза, было нельзя.

Уходя, я один раз обернулся.

Плотина стояла в темноте серой полосой, и над ней шёл ровный гул падающей воды, и в этом гуле было что-то до обидного спокойное: она стояла тут двадцать лет, её строили люди, и теперь двое наших и двое немецких суетились вокруг неё, каждый со своим замыслом, а ей было всё равно.

К Седову я пошёл сам, ночью, и это было правильно: такие вещи через связного не передаются.

Его взвод сидел на гребне — длинной сухой гриве, которая шла над низиной и упиралась в лес. Оттуда просматривалась и дорога, и мельница, и хозяйственный пруд, и всё, что мы собирались делать.

Седов встретил меня у своего окопа, стоя, не предлагая сесть.

— Ну?

— Мне нужно, чтобы ты держал гребень до конца работ у шлюза.

Он засмеялся коротко, без веселья.