Ч/Б - страница 2



Ну и вот.

Отец ослабел умом. Я не сразу заметила. Майкой занималась. Она младше меня. А ему прям в первый же месяц поплохело, это я уже потом поняла. Он вечерами такой становился… Странный. Молчал всё время. Сидит, в окно уставится и молчит. Я подойду шторы задёрнуть… Не люблю, когда окна открыты, днём нормально, а ночью мне страшно. Так и кажется: заглянет кто-нибудь. Как из колодца. Стану, короче, окно закрывать, а он меня за руку схватит! И тоже молча. Всё молча.

Днём оттаивал, правда.

А потом и днём…

Я даже не знаю, как описать… Что он странный. Вроде ничего такого. Вроде как все.

(Пауза)

Ну, вот проспать мог очень долго. По восемнадцать часов спал! А ещё без конца кипятил воду. Вскипятит и оставит, просто так, ни для чая, ничего. А однажды взял чайник и полил помидоры в огороде. Они загнулись, естественно.

Тут мне первый раз страшно стало.

И, главное, в дурку его отправить нельзя. Почему? Ну, во-первых, нас с Майкой моментально загребут в дом надзора. И не факт, что вместе: там по возрасту сортируют, а у нас пять лет разницы. Тётке бы нас не отдали, у неё инвалидность, она живёт на пособие. Во-вторых, народ у нас злобный. Реально злобный, как в средние века! Нам с Майкой ни за что бы не простили, если бы мы такое сотворили.

Я стала бояться. Майка подросла, и он на неё глядеть стал… Не как отец. Понимаете?

А я в школу поступила! Вроде радость-радость. А как уехать?

Спасибо, тётка согласилась взять Майку к себе. Поворчала, но согласилась. Ворчала она главным образом на меня: не одобряла всех этих художеств. Говорю же, народ у нас своеобразный. Не только злобный, но и серый, утоптанный какой-то. Новизны не любит, высокого не признаёт.

А тётке даже лучше с кем-нибудь. У неё один глаз не видит, одна рука не действует. Майка ей по хозяйству помогает.

Я рассчитывала, что получу профессию и Майку заберу. Не вышло.


Запись 4

Беньямин надул щёки, выдохнул и заговорил.

Беату нашли в Цапле Забвения. Это город такой, не знали? Вот и я не знала. А город большой. Просто далеко на севере, туда мало кто ездит. Но мою мать вот занесло.

Занесло и размазало. Она без памяти валялась в тамошней больничке. Имени своего не помнила, документы потеряла. Несла какую-то чушь, вроде того, что целый год жила в утробе большого музыкального инструмента с деревянными молоточками внутри, и теперь у неё от этих молоточков раскалывается голова.

На самом деле её ограбили и бросили. И по голове шарахнули, судя по всему. В общем, связь с прошлым у неё была – только моё имя. Катарина Молнар, дочь. Так она повторяла. А потом кто-то по её выговору определил, что она из наших заосерéдских краёв.

Это, знаете, река Осерéдь, а за ней мы. На одном берегу, потому что на другом живут змеи. Просто очень много змей, они там как хозяева. Там даже вышек приёма почти нет. Настоящий край света.

Выговор, значит, заосередский. Вот ведь какая штука. Человек не в себе, а язык живёт своей жизнью. И язык, и губы, и голосовые связки. Они привыкли двигаться так, а не иначе. Они неожиданно выдают, где человек жил, какими словами пользовался. Это красок люди лишились. А со слухом у них всё в порядке. Даже лучше, чем было.

Беньямин говорил, и я понимала: всё так и есть. И ещё чувствовала, что хорошее в моей жизни закончилось. Надолго, если не навсегда. Такое осознание… трезвое.

Дело в том, что…

(Пауза)

Я заполнила документы так, чтобы все считали, что у меня нет матери. Я это не ради выгоды сделала. У нас сироты не пользуются особыми привилегиями, при поступлении тем более. При поступлении один критерий – одарённость. Я тогда страшно обозлённая была. На то, что мне приходится самой решать все проблемы: и свои, и семейные. Что у меня нет никакой поддержки. И матери у меня как будто нет. Ну вот и пусть не будет! И пусть никто у меня про неё не спрашивает!