Читать онлайн Сергей Бережной, Коллектив авторов - Часовой памяти

Передо мной никогда не стояло вопроса или дилеммы: так ли важно и нужно ли помнить Своих – пропавших без вести во время войны; или же вообще не думать об этом, не искать, забыть, как о далёком и бесполезном прошлом. Интерес к истории России в целом и в целом к истории моей семьи возник во мне ещё в детстве – лет в девять или в десять. А может быть, и раньше: и неосознанно, и органично, как некая неотъемлемая, сущностная часть жизни: моего собственного организма и моей души.

Хотя тогда внешне это скорее походило на детское любопытство, которое моя взрослая родня воспринимала благосклонно, поддерживала, удовлетворяя его с радостью и по возможностям собственной осведомлённости и памяти. Они ничуть не сомневались в том, что всё должно быть именно так, и никак иначе. Ведь и мои вопросы, и их истории – случались не от праздности, а от непреложной человеческой потребности: знать свою историю и помнить о своих.

Правильно удовлетворённое любопытство непременно перерастёт в осознанное желание искать, познавать, сохранять в своей памяти и семейных архивах свою историю, обогащая её и передавая затем следующим поколениям своих. Ну а не распознанная в отрочестве (да и в любом другом возрасте) любознательность или удовлетворённая походя, более того – намеренно исковеркано, бестолково, предвзято – к чему приведёт? В лучшем случае – ни к чему. Ни к чему хорошему. Тем паче[2] такое верно по отношению к истории, как к памяти о Своих, – то и к наихудшему: к исчезновению! К исчезновению – семьи, страны или того и другого заодно. Примеров тому предостаточно: и в нашем прошлом, и в чужом настоящем.

Сердечные, добронравные рассказы мамы и бабушек о нашей семье, о себе, о моих дедах и прадедах – иногда забавные, а порою тревожные, но непременно трогательные и впечатляющие – всегда сопровождались бережным и неспешным перелистыванием страниц старого семейного альбома запечатлений[3] (с фотографиями, открытками, вырезками из газет) – как Священного Писания, с продолжительными остановками на каждом развороте, с пристальным всматриванием их и моих глаз в изображённое там наше прошлое, в живые лица и глаза тех, кто оттуда наблюдал за нами.

Одни фотографии сохранились так, словно сделанные вчера. Другие – пожелтевшие, истрескавшиеся, потёртые, словно пережившие, испытавшие на себе такие же тяготы, что и изображённые на них люди. Иные же, на которых и лиц-то не получалось различить, смогли бы поведать и многое другое, да такое, о чём представить себе почти невозможно: если бы только рассказчики имели право на многие откровения, если бы только они об этом знали.

Трепет в руках и голосе моих родных, их заботливое, нежное поглаживание стародавних для меня снимков дорисовывали и оживляли во мне всё то, что когда-то – давно-давно, когда меня ещё не было и в помине – происходило, случилось, или могло бы быть, но не было никогда. Они разговаривали и со мной, и с теми, кто смотрел на нас с пожелтевших чёрно-белых фотографий.

Такие рассказы захватывали моё воображение, возбуждая мой интерес к подробностям происходившего в их историях, к тому, что было раньше и потом. Время от времени я перебивал рассказчиков, прося уточнений и подробностей. Тогда они, картинно «намеренно», по-доброму хмурясь, чуть-чуть пожуривали[4] меня: мол, нехорошо перебивать, тем более старших, мол, всё узнаешь, что возможно, – ничего не утаим.

На некоторые вопросы я получал ответы сразу же, не успев даже задать их. Однако другие оставались как будто бы без внимания моих рассказчиков. Лишь спустя много-много лет я стал понимать, что мои родные и сами не всё знали, не всё понимали, а о чём-то и вовсе не догадывались, да и не предполагали, как было на самом деле и почему.

Иногда я что-нибудь спрашивал во вдруг воцарявшиеся паузы, когда рассказчик, отвлечённый памятью, замолкал на несколько секунд, словно в это время он сам уносился в свою историю, чтобы ещё и ещё раз прожить то, о чём рассказывал. Мне повествовательно и чувственно объясняли и, радуясь про себя моей вовлечённости в те исторические события, наставнически и умилительно улыбались: и те, у кого сейчас на коленках лежал наш альбом, и те, так мне казалось, кто смотрел на меня с фотографий. Но чаще всего я, погружённый в события этих рассказов, слушал молча, представлял, переживал и впитывал то, что слышал, самопроизвольно и явственно дорисовывая картины истории в своём воображении так, как позволял мне мой возраст, да ещё и примеры патриотизма и стойкости героев из многократно просмотренных любимых кинофильмов: «Офицеры», «Вечный зов», «Горячий снег».

Иногда рассказчиков было двое и даже трое.

– Гляди-ка, Аськ! – задорно, с помолодевшим от воспоминаний лицом, говорила бабушка, обращаясь к моей маме, указывая на фотографию моего деда в будёновке. – Ты помнишь? Это тогда Михаил Никитович пришёл…

– Мама! Это в каком году?! – перебивала бабушку моя мама – Ася Михайловна. – Мне сколько лет-то было?!

– Ну, в каком, в каком… В тридцать пятом, что ли. Или… Или раньше… – растерянно недоумевала бабушка.

– Мама, а Асюля у нас только в тридцать пятом родилась! – со знанием дела вступала тётя Рита, родная и младшая сестра моей мамы.

–Вот!– подтверждала моя мама.– Но ты мне рассказывала об этом…– И затем, немного задумавшись, с грустью продолжала: – А я о том – как будто бы всё помню сама!

При таких и подобных диалогах и полилогах[5] я всегда многозначительно молчал: то с простодушной улыбкой, разделяющей бабушкино недопонимание, то с максималистским удивлением, желающим конкретики, переводя свой насупившийся, требующий взгляд с фотографии деда то на бабушку, то на маму, то на тётю Риту, то возвращая его опять на фото деда в альбоме. При этом задаваясь про себя вопросом:

– А я-то помню? – без сомнения и иронии тут же сам себе отвечал: – Помню. Конечно же, помню!

Все те истории вели меня за собой, ввергали меня в свой водоворот тех легендарных событий, свидетелем и участником которых я не мог быть – ни по собственному возрасту, ни по до конца осознанному их пониманию. Однако я с охотой, увлечённо участвовал в них: всё проживал и переживал вместе со своими родными. Но, несомненно, так, как мог представлять себе лишь ребёнок.

Чаще всего такими рассказчиками были мои мама и бабушка. Рассказывали они о своём детстве и молодости, о тех далёких временах, как-то странно – необычно: вроде бы о себе, но одновременно как бы и не о себе, с теплотой, но немного отстранённо и даже чуть снисходительно. Случалось, что и не без лёгкой укоризны и в свой адрес, и ещё в чей-нибудь другой – своих сестёр, братьев, мужа, своих папы и мамы, другой родни и знакомых, которые в тот момент были и не были рядом с нами. Слушая их со взъерошенным сознанием и оголёнными чувствами, я содрогался и восторгался этими неимоверными, потрясающими историями.

Все те рассказы повторялись ими всегда,– так с годами мне представилось,– чуть ли не слово в слово. Но искренность чувств их, с которыми они рассказывали про нашу жизнь, повторяясь опять и опять по-новому, неизменно впечатляли изнова[6], притягивали, вовлекали, завораживали. Каждый раз я слушал их как впервые, вновь и вновь уносясь вместе с ними в их… – в наше прошлое. Ведь иначе не бывает, когда всё от всей души.

И никаких подделок или притворств в наших – в их и в моих – словах, чувствах, в восприятиях не было и в помине. И теперь, когда я вспоминаю те наши семейные «путешествия в прошлое», родные голоса, взгляды, переживания – сердечные, чистые, лучезарные – всегда со мною, во мне. Как будто бы все они – мои родные, даже те, которых я созерцал только по рассказам и фотографиям – рядом, вот прямо здесь и сейчас. Их теплота, их дыхание, их доброта – и тогда, и теперь – оберегают меня, придают силы, напутствуют праведностью и желают счастья.

Когда же их истории касались военных годин, то рассказы о моих дедах и прадедах укорачивались, становились отрывистыми, как сводки Совинформбюро[7]. Из них непременно доносилось так:

– Тогда Михаил Никитович написал заявление о снятии с него брони и отправке на передовую… И уже после сапёрного училища Василия отправили на Ленинградский фронт… Там, под Киевом, Григорий Николаевич был тяжело ранен…

Однако так рассказывала только одна моя бабушка – мама моей мамы – Игначкова Анастасия Григорьевна, которой Михаил Никитович приходился мужем, Григорий Николаевич – отцом, а Василий – родным младшим братом её мужа. Так что первому я приходился внуком, второму – правнуком, а Василию – внучатым племянником (его хорошо помнила моя мама и, много рассказывая о нём из своих детских запечатлений, называла его дядей Васей; потому и я, впечатлённый её воспоминаниями, как своими собственными, вслед за ней стал звать его не иначе как «дядя Вася»).

Другая же моя бабушка, мама моего папы – Ежова Антонина Яковлевна, напротив, ничего и никогда не рассказывала о своём муже, моём деде – папе моего папы: Александрове Юрии Александровиче, в честь которого, собственно говоря, назвали меня. Возможно, это парадоксально, но я никогда не расспрашивал о своём деде: ни у неё, ни у своего отца. Точнее сказать – не настаивал на рассказе о нём. Лишь чем-нибудь вскользь, безотчётно затрагивая их память, я улавливал, но неосознанно, что их лица сразу же наполняются как будто бы сожалением о чём-то и даже страхом. Я инстинктивно чувствовал это. И даже непонимающе видел. Они словно что-то таили. О чём? О ком? О нём?

Чувство самосохранения, инстинкт выживания присущи любому, хоть раз в полной мере испытавшему на себе боль и страх. Но тут эти чувства были обращены ими не к себе, а в мою сторону. А я, подспудно и бессознательно понимая обоснованность такой их сокровенности, и ждал, и не просил от них непременного всеобъемлющего честного рассказа. Я даже не знал, не понимал, о чём спросить: ни одного документа, ни единой фотографии деда не было. Кроме единственного снимка, случайно попавшемуся мне на глаза ещё в самом раннем детстве: маленького, пожелтевшего – «обрезка» от большой фотографии. На этом неровном останке[8] прошлого был изображён человек в полный рост в военной форме и в пилотке с красной звездой: перед ним какая-то лужайка или двор, за его спиной деревянная стенка какого-то строения или плотный забор. На том артефакте ни лица, ни звания было не разобрать. Но бабушка сказала, что это мой дед.

В середине 1950-х годов бабушка Тоня дала запрос в Подольский городской военкомат на розыск своего мужа – моего деда. Через какое-то время пришёл ответ: мол, «в погибших не значится» и, дескать, «пропал без вести» – ни номера части, в которой воевал, ни места, где и когда пропал без вести Александров Ю.А., не было ни единого слова, ни ссылки хоть на какой-либо архивный документ.

Когда я «достаточно» подрос, чтобы начать осознавать всю значимость выражения «не быть иванами, родства не помнящими»[9], – а к тому моменту, как «подрос», мне было уже за тридцать, – я стал расспрашивать бабушку и папу о своём деде. Но всё было безуспешно: все мои многократные попытки выяснить у них что-нибудь раз за разом упирались в непреодолимую стену: то ли их незнания, то ли какого-то запрета.