Читать онлайн Арина Лорель - Человек-погремушка

© Арина Лорель, 2026

ISBN 978-5-0070-7126-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

**Глава 1. Ноль целых одна десятая**

Утро Громыхайло всегда напоминало небольшую стихийную катастрофу местного масштаба — настолько же предсказуемую, насколько и разрушительную.

Стартовый пистолет давал глухой шлепок: подушка, не выдержав борьбы с его беспокойным сном, совершала полёт к полу. Вторым актом следовал звонкий, но не фатальный «дзынь»: левый локоть, словно натренированный снаряд, сносил кружку с прикроватной тумбочки. Третьим действием, финальным и самым зрелищным, всегда шло «БУМ-БАХ-ТРЯСЬ-КУВЫРК»: одеяло, сговорившись с гравитацией, опутывало его ноги, и Громыхайло, подобно подбитому дирижаблю, сползал с кровати, чтобы приземлиться на заранее приготовленную стопку трёхгодичных газет. Он держал её специально — для амортизации.

После этого по посёлку Затишье прокатывался коллективный выдох облегчения. Бабка Марфа на лавочке крестилась и шептала: «Слава богу, Громыхайло жив, стало быть, и порядок на месте». Соседи по привычке сверяли с его утренним грохотом свои механические будильники, которые вечно отставали. Дворовые коты, наученные горьким опытом, выползали из-под кроватей только спустя пять минут после затишья. А старуха Тарахтелка, чья тележка с утра пораньше издавала душераздирающий скрежет, заводила её ровно в семь ноль-ноль — она точно знала: если Громыхайло уже прогремел, значит, день вступил в свои права и можно не бояться.

Но сегодня в половине седьмого утра в доме №7 по улице Кривой стояла звенящая, неестественная, почти оскорбительная тишина. Было так тихо, что Громыхайло сквозь сон слышал, как сосед Дрыщ, известный ипохондрик, с сопением сморкается в подушку на втором этаже. Обычно у Дрыща получалось громче, и по утрам он всегда подвывал — такова была их негласная утренняя симфония.

Громыхайло приоткрыл сначала один глаз — мутный, заспанный. Потом второй — настороженный, как у кота, который чует опасность. Он прислушался к себе: к позвоночнику, к суставам, к внутреннему ощущению бытия. В груди было подозрительно пусто. Ничего не болело. Нигде не звенело. Простыня не сбилась в тугие жгуты под спиной, подушка по-прежнему лежала под затылком, а не валялась в углу, где ей обычно полагалось быть.

— Я умер? — спросил он у потолка, по которому карта мира из паутины и трещин рассказывала историю его лени.

Потолок гордо промолчал, но не рухнул на голову. А ведь в прошлый вторник он именно рухнул, поддавшись вибрации от его падения, и оставил на лбу Громыхайло шишку размером с куриное яйцо.

Громыхайло осторожно, почти с опаской, приподнялся на локте. Кровать под ним жалобно, но очень вежливо скрипнула — едва слышно, будто извиняясь. Он сел. Деревянный пол под босыми ногами не прогнулся, не скрипнул предательски, не попытался подставить подножку.

— Проверка номер один, — пробормотал он севшим голосом.

Он нашарил ногой тапок. Это был не тот красный, с дырой на мизинце, который он потерял ещё в прошлом месяце, а его запасной — синий, обычно прячущийся под шкафом в гордом одиночестве. Синий тапок был на месте, будто его специально положили. Громыхайло встал, широко расставив ноги для устойчивости, готовый к привычной встряске… но ничего не упало. Ни кружка, которую он машинально задел бедром. Ни стопка книг на краю стола, дрожавшая от его дыхания. Даже старая кожаная куртка на гвозде у входа не соскользнула, когда он прошёл мимо, задев плечом дверной косяк.

Он замер. Рост под два метра, костистый, неловкий, волосы торчат во все стороны, как мокрая солома. Он привык занимать пространство так, чтобы оно отвечало ему эхом, привык сметать всё на своём пути, словно его тело жило по законам хаоса. А сегодня комната стояла нетронутой — девственно чистая, как музейный экспонат под стеклом.

— Провокация, — сделал он вывод и нахмурился. — Чистая провокация.

Он специально, с размаху, провёл локтем по зеркальному шкафу — с силой, которой обычно хватило бы, чтобы смести с полок бабушкины сервизы. Зеркало качнулось на петлях, заскрипело, но устояло. Только его собственное отражение скривилось в ответ в удивлённой, почти испуганной гримасе.

Громыхайло уставился на отражение. На левой щеке алела вчерашняя царапина от ветки, на майке темнело пятно от вишнёвого варенья — он опрокинул банку, когда пытался достать хлеб. В остальном это был он, узнаваемый до боли: картофельный нос, который он разбил в детстве о лестницу, глаза — большие, влажные, как у встревоженного лесного кота, рот приоткрыт в вечном изумлении, словно он собирался спросить что-то важное, но в последний момент забывал что именно.

— Ты, — обратился он к отражению суровым шёпотом, — ты случаем не научился ходить прямо, а?

Отражение лишь безмолвно повторило его движения, но Громыхайло заподозрил в нём неладное. Он всегда знал, что отражения — скользкие типы.

Тогда он решил пойти ва-банк, разбудить эту сонную тишину. Он подошёл к столу, где стояла его любимая кружка — керамическая, с отбитым краем, с трещиной на дне, выжженная надписью «Старый друг». Эта кружка была его ритуалом. Каждое утро он неизменно ронял её, и она падала с весёлым, залихватским звоном, подпрыгивая на деревянном полу, но никогда не разбивалась — лишь обрастала новыми благородными трещинами, как старый вояка шрамами.

Сегодня Громыхайло взял кружку дрожащей рукой, поднял над головой, прищурился, приготовился к падению… и замер.

— Я не буду её ронять, — сказал он громко, словно давал клятву. — Я просто поставлю её обратно. Слышишь? На место.

Он поставил кружку. Она встала ровно, как новобранец на плацу, даже не качнулась.

— Ах ты ж, — выдохнул он с надрывом. — Да вы все надо мной издеваетесь!

В отчаянии он шагнул назад и наступил на собственный ботинок, который всегда, с самого детства, валялся у кровати в ожидании, чтобы о него споткнулись. И… удержал равновесие. Даже не покачнулся. Ноги, привыкшие к бесконечным танцам с гравитацией, сегодня вели себя так, словно вчера тайком окончили балетную школу и сдали экзамен на отлично.

В груди разрасталась холодная, липкая пустота. Такая же пустота бывает, когда в доме внезапно выключают электричество — и пропадает тот привычный, уютный гул холодильника. Он всегда думал, что его неуклюжесть — это просто проклятие, недостаток, неловкость. Но сейчас, когда её не стало, он с ужасом понял: это был его голос. Это была его подпись в книге жизни. Его способ заявлять миру: «Я здесь!»

— Я должен уронить хоть что-нибудь, — прошептал он, и голос его сорвался. — Иначе я перестаю быть собой. Я просто… пустое место.

Он зажмурился, глубоко вдохнул, собрал всю волю в кулак, размахнулся для какого-то неведомого действия… и громко чихнул.

От сотрясения воздуха с верхней полки слетела книга. Толстенный, пыльный том под названием «Трактат о шуме и его губительном влиянии на нервную систему домашней птицы» — он купил её на барахолке исключительно из-за названия, которое его рассмешило до слёз. Книга шлёпнулась на пол глухо, мягко, почти невесомо. Даже не раскрылась.

Громыхайло с грохотом упал на колени, схватил книгу обеими руками и прижал к груди, как утопающий спасательный круг.

— Ты упала! — заорал он не своим голосом. — Ты настоящая! Ты — моя!

На его глазах выступили слёзы — редкие, скупые, солёные, настоящие мужские слёзы, которые он не проливал с тех пор, как в детстве уронил в лужу мороженое. Он судорожно перевернул книгу: ни одного надрыва, ни одной оторванной страницы, ни одного загнутого угла. Она лежала целёхонькая, будто её не уронили, а аккуратно положили на пол.

— Не считается! — выкрикнул он севшим, хриплым голосом. — Ты должна была разлететься на три части! Задеть лампу на тумбочке, лампа должна была упасть на утюг, утюг — сорваться и приземлиться коту на хвост, кот — взвизгнуть и вцепиться мне в ногу! А ты просто… шлёпнулась. Как лист бумаги.

Он сел прямо на пол, обхватив голову длинными, костлявыми руками. Колени подбородка касались. Ему было сорок три года, а он сидел на холодном полу и чувствовал себя ребёнком, у которого отняли любимую игрушку.

Вокруг было слишком чисто. Слишком стерильно. Слишком упорядоченно. Даже пыль, которая по утрам обычно плясала в солнечных лучах, поднятая его вчерашним топотом, осела и присмирела, словно испугавшись. Солнечный луч пробивался сквозь занавеску ровной, аккуратной жёлтой лентой — как в больничной палате, где каждый предмет находится на своём месте.

Громыхайло с трудом поднялся, чувствуя, как немеют ноги, и подошёл к окну. На улице — обычное, скучное, идеальное утро. Дрыщ, которого он привык видеть вечно ноющим и сгорбленным, поливал свои петунии из леечки, но делал это с лёгкой улыбкой и напевал бравурный мотивчик из старой оперетты. Бабка Тарахтелка катила свою скрипучую тележку по тротуару, и та издавала не привычный «дрыннь-лязг-дррр», который будил даже собак, а тонкое, почти музыкальное поскрипывание, будто её смазали не вчерашней касторкой, а дорогим швейцарским маслом.

Громыхайло отпрянул от окна, будто увидел привидение.

— Это конец, — прошептал он побелевшими губами. — Они превратили мой хаос в идеальный порядок. Это заговор. Я знал, что это случится.

Он лихорадочно искал объяснение. Может быть, он всё ещё спит? Он ущипнул себя за внутреннюю сторону бедра, да так сильно, что на глазах выступили слёзы. Боль была настоящей, до тошноты. Нет. Не спит. Может, он оглох от контузии? Но за окном настойчиво чирикал нахальный воробей, распушив перья, и этот чирикающий звук был страшнее всего, потому что воробьёв по утрам всегда распугивал его утренний грохот. Воробьи боялись его. Все боялись. А теперь даже они сидели на заборе и беззаботно щебетали.

— Колдовство, — вынес он сухой, твёрдый вердикт. — Чистое колдовство. Шкодница. Это её рук дело. Кто ещё, скажите на милость, способен украсть у человека его единственный, неповторимый, выстраданный талант?

Он попытался собрать воедино события вчерашнего дня. Вчера он, по обыкновению, упал в колодец на краю посёлка. Он принял его за огромную лужу, а оказалась тёмная, глубокая дыра. Тогда, сидя на дне в ледяной воде и разглядывая кусочек неба над головой, он услышал голос Шкодницы. Она спустила ему верёвку, вытащила, отряхнула и, глядя на него с той странной, полупечальной усмешкой, сказала: «Знаешь, Громыхайло, у тебя дар. Если бы ты падал чуть меньше, мир бы тебя заметил. А так… ты слишком громкий, чтобы его волновать».

Он тогда не придал значения. Принял за обычную язвительность. Шкодница была мастерицей на колкие словечки.

А теперь мир его заметил. Слишком заметил. Мир замер, затаил дыхание и уставился на него с выжидающей тишиной. Мир сделал его видимым, стерев его фирменный знак — шум.

Он перестал быть невидимым источником катастрофы. Он стал просто большим, неуклюжим, молчаливым и… обычным человеком. Это было самое страшное унижение.

Громыхайло с вызовом подошёл к двери, взялся за старую латунную ручку — и она, вопреки всем ожиданиям, не осталась у него в руке, как в позапрошлую среду, когда он вырвал её вместе с куском дверного полотна. Дверь открылась плавно, бесшумно, как в богатых господских домах, где на петлях не экономят.

— Ну уж нет! — сказал он, и голос его обрёл былую, хоть и подрагивающую, твёрдость. — Это я так не оставлю. Я верну всё, как было. Слышишь, мир? Верну!