Читать онлайн ЖОРА ХАРАКС - ЧЁРНАЯ ПАУЗА

11 сентября 1927 года. Ялта. 00:07

В семь минут первого Нина Левина нашла в библиотеке мёртвого профессора Келлера. За минуту до этого она ещё спорила с Домной Павловной, можно ли его беспокоить.

— Откройте дверь, — сказала Нина.

— Вениамин Сергеевич запретил беспокоить до утра, — возразила Домна Павловна.

— Он обещал выйти десять минут назад.

— Вениамин Сергеевич иной раз к обеду обещает, а является к ужину. Учёный человек.

— Я слышала стук. Из библиотеки.

Она действительно слышала глухой стук — ещё до того, как гости стали расходиться. Тогда решила, что в коридоре уронили футляр. Теперь этот звук казался важным; Нина не доверяла такой перемене памяти и повторять о нём не стала.

— Вы уверены? — спросила Домна.

— Нет. Поэтому и прошу открыть.

Они стояли перед библиотекой. Под потолком горела электрическая лампа. Другая, над лестницей, мигала: старый провод возле наружной стены опять разболтался. В большом доме после полуночи электричество было преимуществом перед свечами и постоянным предметом подозрения Домны Павловны. У свечи, по её словам, хотя бы видно, когда она собирается погаснуть.

Нина взялась за ручку. Дверь подалась на вершок и застряла.

— Опять перекосило, — пробормотала Домна. — После июньской тряски все косяки будто напились.

— Помогите.

Они нажали вдвоём. Дверь скребнула о пол и подалась. Нина почувствовала, как от усилия заболело плечо.

Профессор Келлер сидел в кресле у письменного стола.

Она заставила себя посмотреть ещё раз. Профессор сидел боком, опустив подбородок к воротнику. Правой рукой он касался края стола, будто искал очки. На белой сорочке, ниже ключицы, расползлось тёмное пятно. Один башмак стоял на ковре, другой повернулся носком внутрь. Нина смотрела на башмаки, чтобы не смотреть на кровь: Вениамин Сергеевич был человеком, который и во сне, вероятно, располагал бы обувь параллельно.

— Вениамин Сергеевич! — окликнула Домна.

Ответа не было.

Нина подошла, наклонилась, не коснувшись тела. Лицо профессора потеряло привычную сосредоточенность. Нина не умела определять, жив ли он, и не собиралась угадывать.

— За врачом, — сказала она.

— Да он же…

— За врачом, Домна Павловна.

Домна сделала шаг к креслу, протянула руки: поправить воротник, поднять голову, исполнить привычную человеческую обязанность там, где никто не объяснил, что делать.

— Не трогайте пока, — попросила Нина. — Пусть сначала увидит врач.

— Как же оставить его так?

— Я останусь.

Домна посмотрела на неё с такой благодарностью и неприязнью, какие бывают у людей, вынужденных довериться чужой молодости. Затем крикнула в коридор, чтобы позвали доктора Тихонова из соседнего дома, и побежала сама, не дожидаясь ответа.

Нина оказалась в библиотеке одна.

Из открытой фрамуги доносился ровный шум моря. Со стороны столовой доносились голоса. Гости ещё не знали; они обсуждали стихотворение, прочитанное до полуночи, и какой-то особенно удачный выпад Михаила Долина против новой литературы. Раздался смех. Было невыносимо, что люди способны смеяться в десяти шагах от этого кресла; ещё невыносимее было понимать, что пять минут назад она смеялась вместе с ними.

Она заставила себя смотреть по сторонам.

На столе — стакан воды, едва тронутый, две карандашные стружки, раскрытая музыкальная партитура. У чернильницы белел прямоугольник среди пыли: здесь лежал какой-то плоский предмет, теперь исчезнувший. Нина помнила, как Келлер однажды выравнивал перед ней газетные вырезки, пока она играла: из-за этого пропустил вступление. Теперь всё было сдвинуто, как после неожиданного движения рукой. На ковре возле кресла лежал узкий нож для разрезания бумаги. Нина не знала, был ли он здесь прежде, и не стала к нему подходить. Сейчас один лист свисал со стола, а скреплённая тетрадь раскрылась не на той странице.

Нина знала эту партитуру. За ужином профессор попросил её завтра сыграть несколько тактов. Она отказалась от слова «завтра» только из упрямства: после полуночи завтра уже наступило. Келлер улыбнулся и сказал, что музыканты всегда слишком требовательны ко времени, а историки слишком щедры к нему.

Теперь эта шутка казалась дурной.

Два нотных стана шли один под другим. Над верхним аккуратно значилось «первый голос». Над нижним стояло другое название, перечёркнутое так густо, что бумага выгнулась. Чёрная полоса перечёркивала бумагу так старательно, что в ней уже невозможно было разобрать ни одной буквы.

Нина наклонилась ближе.

Нижняя партия на следующей строке продолжалась. Следовательно, вычеркнули не музыку; вычеркнули имя того, кто должен был её исполнять. Или написал. Это была всего лишь догадка — и Нина разозлилась на себя за желание немедленно превратить догадку в знание.

Под краем стола блеснуло что-то жёлтое. Она присела, не касаясь ковра рукой. На тёмном ворсе лежала жёлтая металлическая пластинка с обломанным краем. Откуда она здесь взялась, Нина не знала. Она запомнила место, не прикоснувшись к находке, и поднялась.

На пороге появился Александр Ратманов.

— Почему открыто? — спросил он.

Вместо приветствия у него вышел вопрос; сам он, кажется, это заметил. Высокий, в тёмном жилете, без пиджака, художник ещё сохранял небрежную нарядность человека, привыкшего быть замеченным даже в чужом доме. Седая прядь свисала к виску. В одной руке он держал незажжённую папиросу.

— Профессору стало плохо. За врачом послали.

Ратманов взглянул мимо неё.

Папироса сломалась у него в пальцах.

— Вениамин Сергеевич… — начал он, но не договорил. — Господи.

Нина вдруг поняла, что не любит смотреть, как человек горюет при свидетелях. Даже если сама была единственным свидетелем.

— Он жив? — спросил Ратманов.

— Не знаю.

Он сделал движение к столу.

— Осторожнее, — сказала Нина. — Мы ничего не трогали.

— Я и не собирался. — Ратманов остановился. — Простите. Здесь… Это же невозможно. Он только что говорил со мной.

— Когда?

— До чтения.

— Которого чтения?

— Моего, разумеется. — Он моргнул, будто удивился собственной раздражительности. — Сегодня все обсуждали его. Вернее, уже вчера. Вы слышали.

— Слышала голос.

— Значит, вы помните моё выступление, — сказал он. Попытка улыбнуться закончилась гримасой.

Нина не ответила. Её раздражала красивость этой фразы. Возможно, в другой вечер она нашла бы её остроумной.

В коридоре застучали шаги. В комнату вошла Рахиль Бахарах — без украшений, в простом светлом платье, которое к ночи помялось на локтях. Она остановилась у порога, увидела кресло и ухватилась за косяк. Ни крика, ни обморока не было. Нина подумала, что ей самой хотелось бы так уметь держаться, а потом заметила, как побелели у Рахили губы.

— Домна сказала… — Рахиль не договорила.

— Доктора вызвали, — ответила Нина.

Рахиль перевела взгляд на стол.

— Там были мои бумаги.

— Не подходите, — попросила Нина.

— Я не собираюсь их брать. — Рахиль выпрямилась. — Я только хотела узнать, всё ли на месте.

В этом доме слово «моё» звучало странно. Вилла «Кипарисная» прежде принадлежала отцу Рахили, Соломону Исааковичу Бахараху, торговавшему табаком и ценившему музыку выше многих живых родственников. Потом дом у семьи отобрали, а музыку оставили — вероятно, не сумев определить, к какому ведомству её причислить. Рахиль сохранила маленькую комнату, часть книг и возможность присматривать за семейными бумагами. Слово «моё» она произносила тихо и упрямо.

Ратманов потёр ладонью лицо.

— Рахиль Соломоновна, сейчас не время.

— Для чего?

— Для архива.

Она посмотрела на него.

— Не вам решать, для чего сейчас время.

У лестницы кто-то громко окликнул врача. Домна возвращалась, и весь дом внезапно ожил. Стук дверей, торопливые вопросы, шаги, скрип половиц. Первым из столовой вышел Долин. Он остановился перед библиотекой с недопитым бокалом, увидел Нину и спросил неуместно деловым голосом:

— Прошу прощения, у нас отменяется продолжение?

— Отменяется вечер, — сказала она.

Ему хватило одного взгляда через её плечо, чтобы бокал замер у губ. Долин поставил его на подоконник так осторожно, словно теперь боялся любого звука.

Прибежавший врач попросил всех выйти. Нина назвала ему всё, что видела, и отдельно — жёлтый обломок под столом. Доктор взглянул туда и кивнул без обещания, что запомнит. Она вышла в коридор, где Вера Соколовская уже тихо распоряжалась людьми: открыть окна, принести воды, никого не отпускать из дома до прихода милиции. Голос у Веры был красивый, низкий, с лёгкой усталой хрипотцой. В нём слышалась женщина, которая пережила достаточно потрясений, чтобы научиться отдавать распоряжения прежде, чем испытывать горе.

— Нина, садитесь, — сказала она.

— Я могу стоять.

— Я не спрашивала.

Нина села на край скамьи. За окном, дальше тёмных кипарисов, мерцал порт. Там кто-то занимался своей работой, кто-то спал, а кто-то готовился уходить в море. Оттого особенно бессмысленным казалось, что в библиотеке внезапно остановилась жизнь одного человека.

Врач вышел из библиотеки с расстёгнутым воротником. Домна Павловна поднялась ему навстречу раньше остальных.

— Ну? — спросила она.

Доктор не стал прикрывать ответ обнадёживающими словами. Он произнёс, что помочь уже нельзя, и попросил сообщить в милицию, если этого ещё не сделали. О причине смерти он говорил осторожно, неохотно; Нина услышала только, что на теле есть повреждение, которое необходимо исследовать.

Домна некоторое время смотрела на его руки. Потом вдруг сказала:

— Он вчера опять ходики чинил. Два часа возился. И ведь заработали.

Доктор не понял. Никто не понял. В доме действительно были маленькие часы над входом в кухню, которые Келлер в свободные минуты ремонтировал с тщательностью человека, не уверенного в точности больших исторических дат, но доверявшего пружинке. Домна боялась, что гости сочтут такую работу неподобающей учёному, и никогда не хвалила его вслух. Теперь ей хотелось похвалить, но адресата уже не было.

— Домна Павловна, — сказала Вера, — вам бы прилечь.

— Я не больная, — ответила Домна. — Мне завтра надо будет объяснять, кто ключи куда положил. И про часы тоже.

Она повернулась к кухне и ушла, будто в доме ещё существовало дело, которое могло исправить всё случившееся.

Юдин, молчавший до этого у окна, снял очки и принялся протирать стёкла совершенно сухим носовым платком. Через минуту он спросил, не нужно ли денег на телеграмму родственникам профессора. Вера ответила, что сначала надо узнать, кому и что сообщать. Кирилл Данилович кивнул и ничего больше не предложил. он выглядел человеком, у которого нет способа помочь.

Дверь с улицы распахнулась. На пороге стоял молодой мужчина, которого она видела лишь мельком на литературных вечерах. Без шляпы, запыхавшийся, с тонким кожаным портфелем в руке. Лоб его был влажным, вероятно, от быстрого подъёма по дорожке.

— Я к Келлеру, — сказал он. — Меня просили после полуночи. Илья Вересов. Можно?

Вера встала так резко, что скамья скрипнула.

— Илья, вы не вовремя.

— Это обычное моё состояние, — ответил он, пытаясь улыбнуться. — Что случилось?

Никто не ответил сразу.

Нина не знала, почему именно этот человек показался ей опаснее остальных: возможно, потому, что он ещё не видел того, что видели они, и у него оставались целые несколько секунд прежней жизни.

— Профессор умер, — сказала она.

Илья посмотрел сначала на Веру, потом на закрытую дверь библиотеки. Он не спросил, шутка ли это. Медленно опустил портфель на пол.