Читать онлайн Оливия Кросс - ЧУЖАЯ УЛЫБКА

Я просыпаюсь от того, что мокрая простыня липнет к плечу, как будто кто-то положил на меня влажное полотенце и забыл. Дышать тяжело, пахнет хлоркой из ванной и старой пылью из коврового коридора. Сквозь щель под дверью тянет холодком: на первом этаже опять кто-то оставил входную дверь настежь — в «Эспанье» так бывает, когда ночной портье засыпает над телефоном.

Пальцы правой руки сжаты в кулак. Когда пытаюсь разжать, ладонь вспыхивает болью — тонкая резаная полоска от основания большого пальца к центру, словно я пыталась разрезать воздух пополам и не успела. Крови почти нет, запеклось. Я нащупываю ногтем сухую, шероховатую кромку сгустка и понимаю, что это не сон.

На тумбочке лежит сложенная пополам «Clarín». Круг пером вокруг фотографии, выцветшее лицо с трёхлетней давности, на котором я выгляжу на шесть лет старше: волосы собраны слишком туго, под глазами темнота, взгляд — упрямый, злой и пустой. Тогда меня сфотографировали возле двери прокуратуры в Пальермо, когда я отказалась отвечать на вопросы о нераскрытом деле. Круг поверх круга — как мишень. Кто-то положил газету рядом со мной, пока я спала. Или я сама — и не помню.

Я сажусь, привыкаю к боли в ладони и клипам капель из крана в ванной. Телефон на полу, под стулом. Экран соскальзывает из ладони — пальцы влажные. 17 ноября, 06:42. Цифры твёрдые, как плиты, на которые можно встать. Я всегда ищу такие плиты с утра, если ночь расползлась.

На брелоке среди ключей — один, которого я не узнаю. Плоский, с широкой головкой, на ней три едва видимые насечки. От него пахнет бензином. Я подношу его к лицу, этот запах появляется резко, как образ, и исчезает. Мне кажется, я не видела этот ключ раньше. И мне не нравится, что я не могу сказать наверняка.

Дотрагиваюсь до рассечённой ладони ещё раз, чтобы убедиться, что это реальность, и иду в ванную. В зеркале — влажные волосы, соль на виске, тугая кожа под левым глазом. Я смотрю на себя с лёгким наклоном головы, как будто пытаюсь увидеть не лицо, а ошибку в нём. Поднимаю уголки губ, чтобы проверить: левая сторона поднимается на два миллиметра выше правой, обнажается десна над клыком, и тень под левым глазом становится глубже. Эта улыбка — не моя. Я так никогда не улыбаюсь. Я говорю себе это вслух тихо, чтобы голос зафиксировал факт:

— Я так не улыбаюсь.

Снятая с подоконника кружка пахнет вчерашним мате. Я наливаю в неё воду из-под крана, чтобы прополоскать рот, и сразу выплёвываю — хлорка и железо. Хочется чем-то смыть утро, а не получается. Я вытаскиваю из аптечки пластырь, прикладываю к ладони, стараясь не задеть запёкшийся край, и меня внезапно передёргивает от петли: тонкая полоска пластыря цепляется за палец, и я на секунду не могу стянуть её обратно. Мелочь. Но в теле мелькает что-то наподобие памяти, не картинка, а обрывок ощущения — шершавый, сухой, холодный полиэтилен, врезающийся в подушечки пальцев, и тугой, тупой хлопок где-то совсем рядом, как если бы кто-то закрыл дверь за моей спиной.

Я моргаю — и в ванной снова только я, кран, зеркало и пластырь. Я открываю и закрываю кран, чтобы убедиться, что хлопок — отсюда. Но нет.

На столе — мой диктофон Sony, плоский, чёрный, с потертостями на углах, кнопка «REC» поцарапана ногтем, как будто я пыталась ей что-то доказать. Я нажимаю «MENU», прокручиваю список. Последняя запись — вчера, 23:15. Я не помню, чтобы говорила в это время. Нажимаю «PLAY» и слышу свой голос, только ниже, чем обычно, как будто я сижу под водой:

— …завтра — консульство? — лёгкий смешок, не мой. — Нет. Сначала —…

Я выключаю. Запись есть. Этого пока достаточно. Я не верю памяти утром, но я могу верить устройствам. Я ставлю на диктофоне будильник-запись каждые двадцать минут и проверяю — экран отвечает послушно, цифры откликаются, как отозвавшаяся собака.

Я беру блокнот. Листы в клетку, обложка облупленная, первая страница — список телефонов, два зачёркнутых, один подсвеченный маркером. Я листаю. Мои заметки за последние три дня — печатные: буквы прямые, без наклона, одинаковый нажим, одинаковые зазоры между строками.

Заметки за 10–14 октября — скоропись, рвущаяся вниз к концу строки, некоторые слова сливаются, поля съезжают, буквы в конце слова будто теряют опору. До меня доходит не мысль, а констатация: я писала это быстро и другой рукой. Нет, не другой. Тем же телом — но другой мной. Я закрываю блокнот, как будто он может обжечь.

Где-то по коридору цокают каблуки и кто-то говорит «¿todo bien?» и кто-то отвечает «todo». Я подхожу к двери, смотрю в глазок — свет в конце коридора рябит. На коврике лежит ещё один клочок бумаги — «BA TAXI — recibo electrónico — gracias por viajar» с чужим именем и суммой, выцветший настолько, что разобрать можно только «04:—» и «Constitución». Не мой. Наверное, сосед по номеру уронил. Я засовываю квитанцию на край тумбочки, чтобы отдать на ресепшне позже.

Телефон вибрирует на столе, как нервная блоха. Незнакомый номер. Я поднимаю сразу, пока мысль «не брать» не успела дойти до пальцев.

— Сеньора Ривера? — голос женский, ровный, с англоязычной скобкой, проглатывающей «р». — Consulado de los Estados Unidos. Меня зовут Вероника Эрнандес. Нам нужно с вами поговорить о гражданине Марке Уэббере.

— О ком? — спрашиваю я. Я стараюсь, чтобы голос звучал сухо.

— Марк Уэббер. Сорок два года. Арт-дилер. Он исчез. Последний раз его видели с вами.

«Мне кажется, я не знаю его», — первая мысль. «Мне кажется» — это маркер, я всегда его слышу, как тихий колокольчик, и отделяю от того, что можно положить на стол.

— Мне кажется, я его не знаю, — говорю я так же ровно. — Откуда у вас мой номер?

— Полиция передала нам список контактов, — отвечает женщина. — Вы были зафиксированы на его фотографиях. И вы — единственная зацепка, сеньора. Мы не предполагаем вашей вины. Мы просим о встрече.

Я смотрю на шов пластыря на ладони, на круг на «Clarín» и на окно, где полоска света теперь уже не серо-синяя, а жёлтая, как масло на сковороде. Я не люблю, когда меня просят о встрече в семь утра. Но я не люблю и пустые места в дне. Я открываю блокнот и рисую краем ногтя в уголке прямоугольник — так я иногда делаю, чтобы начать слушать.

— Где и когда? — спрашиваю.

— Сегодня. Удобно ли в девять тридцать? В консульстве. Я отправлю адрес в сообщении. И, пожалуйста, возьмите какой-нибудь документ.

— Хорошо, — говорю я. — Девять тридцать.

На мгновение мне кажется, что я слышу ещё один голос на линии — мужской, глухой, как шум за стеной, и что он произносит моё имя без вопросительного знака. Но это может быть кто угодно. Связь на «Эспанье» прыгает, как кошка.

— Спасибо, сеньора Ривера, — говорит Вероника Эрнандес. — До встречи.

Я кладу телефон и жду, пока он перестанет казаться горячим. Вибрирует ещё раз — приходят сразу два сообщения. Первое: адрес, в котором цифры складываются в улицу Сан-Мартин. Второе — квитанция из прачечной «Lavandería El Puente»: «14/10 — 11:20 — ropa: 1 bulto — listo». Это уведомление за день? Нет. Это архивное. Почему оно у меня теперь? Я веду пальцем вверх; это закреплённое, помеченное звездой. Кем? Мною. Мною в какой-то другой день. Я не помню, что я сдавалá в «El Puente» четырнадцатого. Я записываю:

— 17/11 — 06:50 — «El Puente», 14/10, 11:20. Не помню предмет. — и ставлю рядом букву А. Артефакт есть. Выводов нет.

Я переворачиваю страницу и черчу тонкую вертикаль — столбец для «А», «B», «C». Так я делаю, когда боюсь развести дым руками. Пишу:

— Факт: 06:42 — утро. А.

— Факт: резаная ладонь — правая. А.

— Факт: газета «Clarín» с моим фото, обведённым кругом. А.

— Факт: незнакомый ключ на брелоке, пахнет бензином. А.

— Факт: звонок из консульства, встреча 9:30. А.

— Мысль: я не знаю Марка Уэббера. С.

Буквы рядом успокаивают меня, как ровные ряды на кладбище — порядок перед лицом разложения.

Я надеваю джинсы, которые сохнут на спинке стула третью неделю, и белую рубашку с узким карманом — в нём помещается диктофон. Волосы собираю, туго, как в тот день на фотографии, но немного слабее — чтобы у виска было легче дышать. В зеркале «Эспаньи» всегда чуть больше желтизны, чем в городе, и я себе в нём не доверяю, поэтому я вынимаю маленькое карманное — там стекло холоднее.

На ресепшне сидит уже не ночной портье, а женщина с серёжками в виде якорей и с тетрадью бронирований. Она поднимает глаза от списка «Check-out» и улыбается — по-портеньоски, широко, но устало.

— ¿Todo bien, che? — спрашивает она, протягивая мне ключевой брелок на ниточке.

— Todo, — отвечаю я автоматически, хотя это неправда слово в слово. — Вот это у вас кто-то уронил, — и кладу на стойку выцветший «BA TAXI — recibo».

— Gracias, — она складывает квитанцию к прочим забытым бумажкам в коробочку. — Te llamaron temprano, ¿no? Я слышала. Извините.

Я пожимаю плечами. Внизу за стеклянной дверью — Constitución: ранние поезда, которые шевелятся на рельсах, как люди под одеялом; уличный киоск с едкими журнальными обложками; яркий автобус colectivo 152, в который уже забились рабочие; запах жареных медIALУнас от «facturas» в соседней пекарне; мужчина в форме «BA Taxi» чешет щеку и зевает; девушка в красной куртке говорит кому-то в телефон «vení rápido, boludo, estoy acá». Звуки составляют ритм, который я знаю наизусть, и он — тоже плита.

Я выхожу на улицу и прижимаю ладонь к карману — там ключи, диктофон, и телефон бьётся о бедро. Небо светлеет, но ещё не день и уже не ночь. Пары на асфальте нет, но воздух мокрый. Я иду по Сан-Хуан в сторону Субте, линия C, и ловлю себя на том, что считаю шаги между перекрёстками. На пятнадцатом шаге трескается беззвучная корка плохих снов.

У входа в метро — мужчина с термосом мате и взглядом, который видит только точку, на которую он опоздал. Под лестницей пахнет жаренной колбасой и бензином. Бензин снова поднимает бумажный фантом — тот самый ключ. Я достаю его и верчу в пальцах: металл тёплый, уверенный. Что открывает этот ключ? Гараж? Бокс? Я касаюсь язычка ключа губами — это старая, плохая привычка, определять вещи на вкус, — и, чертыхнувшись, убираю его обратно. Смешно. Но это лучше, чем начать сочинять.

Я провожу картой по валидатору — он пищит так, как я не люблю, и в этот звук вплетается длинный, низкий гудок состава. Я спускаюсь на платформу, и гул людей разматывается в то, что я слышу как доказательство: всё это — реальность. Здесь пахнет потом, сыростью, чёрной резиной, пылью, железом. Левее мальчишка в кепке и кроссовках читает в телефоне комментарии к матчу «Боки»; правее женщина в пиджаке закрывает глаза на секунду, уронив голову на плечо незнакомому — упрямство выживания, которое у нас общее.

Ко мне подходит парень в оранжевой жилетке со значком «BA SUBTE» и спрашивает, не взглядом, а привычным «¿Necesitás algo?». Я улыбаюсь ему «ничего» и отворачиваюсь к стене, чтобы проверить диктофон. Записывает. Красный кружок мигнул — ровно один раз. Я открываю блокнот и делаю пометку:

— 07:15 — subte, línea C. Всё соответствует. А.

Рядом приписываю маленький кружок с цифрой «1», как будто это — начало списка, который будет длинней меня. Я знаю: если список слишком длинный, я заблудюсь в нём как в пассаже с одинаковыми арками. Но в начале всегда кажется, что я справлюсь.

Поезд приходит, двери открываются, щель между платформой и полом — как между двумя зубами, в которые застревает мысль. В вагоне женщина в форме полиции держит термос мате, а на коленях у неё — «La Nación», на второй странице — выпуск про коррупцию в Aduana. Я бросаю взгляд на статью и отвожу глаза, потому что меня туда тянет, как в воронку: слово «таможня» для меня звучит как дверь, которая всегда приоткрыта в плохую сторону.