Читать онлайн Сергей Лисов - Дом напротив больницы

Чужая беда редко приходит в удобные часы. Иногда помощь начинается с простого поступка: дать человеку стул, чай и тёплое место до автобуса. Но если такой поступок повторяется каждый день, он становится работой — даже когда никто не назвал исполнителя, не определил предел и не спросил о согласии.

Этот роман — о медсестре, которой достался дом вместе с памятью о десятках людей, находивших в нём приют. Ей предстоит понять, где проходит граница между отзывчивостью и опасной подменой больницы, транспорта и семьи одним надёжным человеком.

Каменск, больница и герои книги вымышлены. Медицинские обстоятельства служат сюжету и не заменяют профессиональной помощи или личной консультации врача.

В половине шестого утра Елена сняла с подоконника пустую банку из-под кофе и поставила туда градусники. Банка была стеклянная, с выцветшими красными ягодами, и простояла в процедурной столько, сколько Елена себя здесь помнила. Новые электронные градусники лежали в шкафу, каждый в белом футляре, но ночью больные всё равно просили старые. Говорили, что цифрам на палочке верят больше, чем мигающему экрану.

За окном темнел дом Варвары. Он стоял через дорогу, чуть наискосок от больничных ворот. Одно окно было заклеено газетой изнутри, другое отражало жёлтый фонарь. Елене всё казалось, что сейчас в кухне вспыхнет свет, тётка отдёрнет занавеску и посмотрит, кто опять топчется у проходной. Но Варвару похоронили двенадцать дней назад, и окна с тех пор оставались чёрными.

В коридоре звякнул костыль.

— Воронина, ты где? — позвал дежурный врач.

Елена закрыла форточку. В процедурную сразу вернулся больничный запах: хлорная вода, спирт, тёплая пыль от батареи. В конце октября батареи жарили так, будто за стеной стоял январь.

В восьмой палате Николай Васильевич сидел на кровати в майке и одном носке. Второй носок валялся под тумбочкой. Дежурный врач Аркадий Павлович держал его за локоть и сердился негромко, как сердятся на старую дверь, которая опять перекосилась.

— Решил сам дойти, — сказал он. — Голова закружилась.

— Я не решил, я пошёл, — возразил Николай Васильевич. — Решают на собраниях.

Елена подняла носок, помогла ему лечь и измерила давление. Ничего страшного не произошло. Давление было привычно низким, пульс ровным. Просто человек проснулся раньше, чем принесли утку, и не захотел звать.

— Это потому, что вы кнопку сняли, — сказал он, кивнув на стену.

Кнопку вызова действительно сняли вчера. Электрик отвинтил коробочку вместе с проводом, свернул всё в бухту и унёс в подсобку нового дневного кабинета. С понедельника восьмая палата становилась комнатой отдыха персонала, а койки должны были перевезти в область.

— Сегодня ещё не сняли нас, — ответила Елена. — Сегодня можно позвать голосом.

Она сказала это шутливо, но Аркадий Павлович посмотрел на неё поверх очков. Оба услышали слово «сегодня».

К семи утра в палатах проснулись все. Последних шестерых выписывали после завтрака. Двоих забирали дети на машинах, трое уезжали рейсовым автобусом, Николая Васильевича обещал довезти племянник. На сестринском посту лежали шесть папок, шесть пакетов с лекарствами на первые два дня и лист, приклеенный прозрачной лентой: «КРУГЛОСУТОЧНЫЙ СТАЦИОНАР ЗАКРЫТ. С 1 НОЯБРЯ — ДНЕВНОЕ ПРЕБЫВАНИЕ С 8:00 ДО 18:00».

Лист напечатали крупно, но люди всё равно наклонялись к нему, будто мелкие буквы могли сообщить что-то другое.

В семь пятнадцать пришла сменщица Лида. Она была в пуховике, под которым уже белел халат, и несла два пакета домашних яблок.

— Последняя ночь прошла без пожара? — спросила она.

— Почти. В восьмой палате попытка побега.

— Куда он побежит в одном носке?

Они улыбнулись, а потом обе посмотрели на пустой гвоздь у поста. Ещё вчера там висела доска с фамилиями ночных дежурных на ноябрь. Старшая сестра сняла её вечером и унесла. Списка больше не требовалось.

Лида разложила яблоки по тумбочкам. Елена передала ей лекарства, рассказала про давление Николая Васильевича, отметила остатки в журнале. Обычная передача смены заняла восемь минут. Необычную часть никто не начинал.

— Мой халат в шкафчике оставь, — наконец сказала Елена. — В понедельник приду в дневной.

— Оставлю.

— И кружку.

— Лен, я ничего не выброшу.

— Я не про это.

Лида пожала плечами. Она оставалась на работе, как и Елена, только обеим сокращали по четверти ставки. Ночных часов больше не было. Санитарку Зою переводили в поликлинику, двух младших сестёр увольняли, Аркадий Павлович должен был три дня принимать здесь, два дня ездить в область. Никакого единственного утра, когда больница вдруг закончилась, не существовало. Она уменьшалась по частям: сначала кухня, потом рентген по ночам, потом хирург, теперь палаты. Поэтому каждый мог сказать, что больница работает. Поликлиника открыта. Процедуры делают. Машина скорой помощи приезжает. Только лечь человеку было уже некуда.

Елена сняла халат, сложила его в шкафчик и надела серый свитер. В кармане джинсов лежал ключ, тяжёлый и холодный. Нотариус отдал его вчера вместе с копией завещания и сказал, что для оформления дома понадобятся ещё справки. Елена почти не слушала. Она узнала ключ по длинной борозде и овальной головке. Варвара носила его на синей тесёмке, привязанной к поясу фартука.

— Ты туда сегодня? — спросила Лида.

— Надо посмотреть трубы. Миша говорит, воду перекрыть.

— Варвара зимой не перекрывала.

— Варвара жила там.

Лида помолчала и пододвинула к краю стола журнал.

— У неё мои из Верхних Лугов два раза ночевали. Мать после капельницы, потом свёкор. Я заплатить хотела, она не взяла.

— Знаю.

— Хорошая была женщина.

Елена застегнула куртку. Эти слова теперь произносили как просьбу, хотя, возможно, Лида ничего не просила. Хорошая была женщина. Значит, не запирай дверь. Значит, сохрани кружки на полке и чистое бельё в сундуке. Значит, продолжай дело, которое никто делом не называл.

Во дворе стоял микроавтобус районной больницы. Водитель грузил коробки с постельным бельём, а завхоз считал матрасы. Один матрас не проходил в заднюю дверь. Его согнули пополам, он распрямился и ударил водителя по подбородку.

— Живой? — спросила Елена.

— Пока больницу не закроют окончательно, — ответил тот.

У ворот курили две санитарки. За дорогой дом Варвары выглядел ближе, чем из окна. Между больницей и домом помещались две полосы асфальта, канава и ряд тополей. Летом Варвара переходила сюда в тапках. Приносила укроп, пироги, иногда забытые кем-то очки. Елена ругала её за дорогу и каждый раз брала пакет.

Она дошла до калитки и не сразу вставила ключ. На цепочке висел ещё один — маленький, от навесного замка сарая. Елена провела большим пальцем по зазубрине. В детстве она думала, что получить ключ от взрослого дома означает стать взрослой. Теперь ей было пятьдесят, и ключ означал, что нужно вызвать печника, проверить проводку, заплатить налог и решить, куда деть Варварины платья.

Замок повернулся туго. В сенях пахло сухими травами, старым деревом и остывшей печью. Елена нащупала выключатель. Свет загорелся сразу.

На кухонном столе стояли четыре перевёрнутые кружки. На донышках синим лаком были выведены буквы: «А», «Г», «П» и «С». У печи лежала охапка берёзовых поленьев, сверху — коробок спичек в блюдце. Варвара подготовила дрова, прежде чем уехать в больницу, откуда уже не вернулась.

Елена сняла куртку и прошла по комнатам. В передней стояли две узкие кровати, застеленные одинаковыми коричневыми покрывалами. В большой комнате — диван и раскладушка за шкафом. На спинке стула висело чистое полотенце. Всё было устроено так, будто гости должны прийти к обеду.

Она открыла кран над раковиной. Вода сначала плюнула воздухом, потом пошла ровной струёй. Трубы не промёрзнут сегодня, но Михаил прав: оставлять пустой дом с водой нельзя. Надо или топить, или сливать. Елена достала телефон.

Брат ответил не сразу. За его голосом слышались гудки диспетчерской и чужое: «Куда пятьдесят второй ставить?»

— Ты на работе? — спросила Елена.

— Нет, на курорте. Что случилось?

— Ничего. Я в доме. Воду сегодня перекрывать?

— Я после трёх зайду. В колодце кран руками не возьмёшь, нужен ключ.

— У меня ключи.

— Гаечный, Лен. Большой железный. Не тот, которым дверь открывают.

— Я понимаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Она присела на табурет. Михаил не говорил грубо. Он говорил быстро, потому что рядом кто-то ждал ответа. Но рядом с ним Елена всегда слышала в собственных вопросах беспомощность, которой в них не было.

— Не приезжай, — сказала она. — Я попрошу Сашу-соседа.

— Саша сорвёт резьбу. Буду после трёх. Ничего до меня не крути.

— Хорошо.

— И не топи печь.

— Почему?

— Потому что дымоход никто не смотрел после весны.

Он уже собирался отключиться, но Елена успела спросить:

— У вас сегодня автобус в Заборье во сколько?

— В четырнадцать десять и в семнадцать сорок.

— Последний в семнадцать сорок?

— Был и остаётся.

— А из Каменска?

— Я про него и говорю.

— Поняла.

— Зачем тебе?

Елена посмотрела на четыре кружки.

— Так.

Михаил замолчал на секунду.

— Больница закрылась не сегодня, — сказал он. — Решение с августа лежало.

— Я знаю.

— Тогда не начинай.

— Чего не начинать?

Но он уже ответил кому-то рядом: «Пятьдесят второй на мойку, потом на Луги», — и отключился.

Елена отнесла кружки к раковине, хотя они были чистыми, и вымыла каждую. На донышке кружки с буквой «С» обнаружилась тонкая трещина. Варвара могла выбросить её год назад. Не выбросила. Елена поставила треснувшую кружку отдельно и открыла шкаф под окном.

Там лежали крупа, чай, соль, три пачки дешёвого печенья и банки тушёнки. На дверце изнутри был приклеен листок: «Кто последний — закрывает газ. Воду на ночь не перекрывать». Почерк Варвары шёл вверх, как лестница.

Из больницы донёсся металлический грохот. Грузили кровати. Елена вышла на крыльцо.

У калитки стояла женщина в сиреневой вязаной шапке. Одной рукой она держала клеёнчатую сумку, другой — белый больничный пакет. Елена видела её утром в коридоре, но не помнила фамилии. Женщина была невысокая, лет шестидесяти пяти, в городском пальто с меховым воротником. Туфли у неё были хорошие, только для мокрого снега слишком тонкие.

— Вам кого? — спросила Елена.

Женщина посмотрела сначала на дом, потом на Елену.

— Варвару Сергеевну.

Елена спустилась с крыльца.

— Варвара Сергеевна умерла.

Женщина прикрыла рот варежкой. Так делают люди, когда не успели подобрать выражение лица.

— Господи. Я не знала. Мне в процедурной никто не сказал.

— А вы давно здесь не были?

— Весной. Она меня тогда после капельницы оставляла. Я из Заборья, Чернова Нина Андреевна.

Елена вспомнила папку с этой фамилией. Нина Чернова лежала в третьей палате, её выписали первой, ещё до завтрака. Наверное, она ходила в аптеку или ждала, пока откроется касса.

— У вас автобус в два десять, — сказала Елена.

— Был. Я не успела. В аптеке очередь, потом рецепт переделывали. Мне сказали, в пять сорок ещё один.

— Есть в пять сорок.

— Так я подожду у Варвары. Обычно ждала.

Она сказала это не требовательно, а буднично. Будто попросила показать скамейку. Елена посмотрела на больничные часы над проходной. Было без десяти десять. До автобуса оставалось почти восемь часов.

— Проходите, — сказала она. — Только я печь не могу топить, дымоход не проверен.

— Да разве холодно? Я в пальто посижу.

В доме Нина Андреевна сразу сняла туфли и поставила их под батарею. Значит, бывала здесь не один раз. Она нашла в сенях войлочные тапочки, выбрала пару, села на край кровати в передней комнате.