Я вышел на бис три раза. На третий раз Эдик уже хмурился — бесплатно, мол, не положено. Но я махнул рукой: "Эдик, не вопрос, это за мой счёт!". И спел «Очи чёрные» — по-старинному, почти по-цыгански.
Когда я закончил, в зале повисла тишина. А потом — грохнули. Рёвом, свистом, топотом. Встали все. Даже те, кто сидел в инвалидной коляске у выхода — встал, опершись на подлокотники, и хлопал.
Вот в тот момент я и понял: я не просто певец. Я — явление. Я — Борис Королёв. Я — Джентльмен.
Потом, после концерта, был фуршет. Столы ломились: осетрина, балык, икра, водка "Абсолют" — да какая разница, что импортная, не в деньгах счастье. Лёва, мой администратор, сидел рядом, строчил что-то в блокноте, считал расходы. Колян уже был навеселе, разливал коньяк по рюмкам, подливал мне и приговаривал: "Боренька, золотой вы человек! Не жадный! Душевный! Джентльмен!".
Мне понравилось это слово. Джентльмен. Не "браток", не "артист", а — джентльмен. Солидно. Благородно.
— Колян, — сказал я, поднимая рюмку. — За друзей! За то, чтобы никогда не знать счёта деньгам! В смысле — чтобы они всегда были!
— Чтоб не переводились! — подхватил Колян.
Выпили. Закусили. Я обвёл глазами зал — своих, знакомых, чужих. Все улыбались, все кивали. В углу плакала какая-то женщина — не от горя, от умиления. Я поймал её взгляд, подмигнул.
Потом подошёл Лёва. Сухой, деловой, в очках. Положил передо мной бумажку — счёт за вечер.
— Боря, — сказал он тихо. — Мы сегодня потратили две с половиной тысячи. Гонорар — три. Получается, осталось пятьсот. На жизнь.
— Хорошо, — ответил я, не глядя.
— Не "хорошо", — Лёва вздохнул. — Это ненормально. Ты должен экономить. Концертов через год будет меньше. Поверь старому цинику.
Я засмеялся. Громко, запрокинув голову, так, что пиджак треснул на плече.
— Лёва, дорогой! Ты свой портфель когда в последний раз открывал? Там не деньги, там скелеты. Живи проще! Мы же артисты! Мы не считаем, мы дарим!
Лёва ничего не сказал. Он закрыл блокнот, сунул в портфель и вышел курить. Я смотрел ему вслед и думал: "Странный человек. Боится. Чего бояться, когда есть я? Когда весь город у моих ног? Когда каждый вечер — праздник?"
Я тогда не знал, что праздники кончаются.
Никто не знает.
За окнами всё так же лил дождь. Но в ресторане горели огни, и я — Джентльмен — стоял в центре этого света, как солнце. И верил, что никогда не закачусь.
Как же я верил.
ГЛАВА 2. «ДРУЗЬЯ-ТОВАРИЩИ»
Город N. Ресторан «Луна», банкетный зал «Люкс» — отдельная комната с кожаными диванами, массивным дубовым столом и люстрой из чешского стекла, которую Эдик выменял на два ящика коньяка у какого-то рыночного дельца.
Время действия: декабрь 1993 года. За окнами — первый снег, крупный, мокрый, который тает на лету, не успев прикрыть грязь. Внутри — жарко, тесно и душно от сигаретного дыма и запаха жареного мяса.
Тот декабрь выдался тревожным. По телевизору показывали танки у Белого дома, Гайдар ушёл в отставку, рубль скакал, как блоха, люди в очередях дрались за гречку. А в ресторане «Луна» было всё так же: люстры, икра, «Абсолют», и Борис Королёв — живая легенда города N.
Я сидел во главе стола — как положено, на почётном месте. Справа — Лёва, слева — Колян. Дальше — коммерсанты из Москвы (не те, что на прошлой неделе, а новые, с такими же бритыми затылками, в таких же малиновых пиджаках). Эдик присел на минуту, опрокинул рюмку, ушёл дела делать. Официантки сновали с подносами: горячее, холодное, горячительное.
