Эхо Рождества - страница 2



Он строил такие дома.

И вот уже три года он не строил ничего.

Причина была простая и от этого особенно неуютная: ему разонравились ровные стены. Не в быту — в быту он любил ровные стены так же, как любой человек, который не хочет, чтобы у него с полки падали книги. А в работе. Ему разонравилось строить ровные стены для людей, которые хотели ровных стен, и ровных жизней, и ровных расходов, и ровных чувств, и ровных детей, которые не шумят, и ровных выходных, которые не отличаются от будней, и ровных улыбок, которые не означают ничего, кроме того, что улыбка — это часть сделки.

Ему разонравилась ровность.

И когда ему позвонили из Тихой Гавани и сказали, что есть дом — старый, кривой, с четырьмя клёнами и крышей, которую нужно не ремонтировать, а любить, — он впервые за три года почувствовал то, что не чувствовал давно: интерес. Не радость, нет, — радость приходит потом, когда уже тепло, — а именно интерес, то предчувствие тепла, которое бывает, когда ты ещё не вошёл в дом, но уже чувствуешь запах из открытого окна.

— Значит, вы хотите купить дом с клёнами, — сказала Маша, и в её голосе было не удивление, а скорее узнавание, как будто она давно знала, что кто-то когда-нибудь придёт за этим домом, и вот наконец это случилось, и теперь нужно было решить, что с этим делать — что, впрочем, она и так знала: нужно было налить ещё чаю.

— Хочу, — сказал Лев. — Если он продаётся.

— Всё продаётся, — сказала Маша. — Вопрос — за что. Не за деньги. За что.

Лев посмотрел на неё. Маша посмотрела на него. Между ними возникла пауза, которая бывает только между людьми, только что познакомившимися и уже чувствующими, что знакомство было неслучайным — не в мистическом смысле, а в том простом, бытовом, в котором неслучайно то, что чай кончился именно тогда, когда разговор стал важным.

Маша встала, взяла чайник и налила. Чайник урчнул.

— Я покажу вам дом, — сказала она. — После завтрака.

— Почему после?

— Потому что вы не можете смотреть дом с пустым желудком. Так вы увидите только трещины.

Лев улыбнулся. Впервые за это утро — и, если быть точным, впервые за последние сто двадцать семь дней, хотя он не считал, а просто знал, потому что такие вещи знаешь без счёта, как знаешь, что зима была длинной, не отмечая дни в календаре.

Улыбка у него была неровная, чуть асимметричная, левый угол рта выше правого, и от этого она выглядела как вопрос, на который ещё не ответили, но уже хотят.

— Хорошо, — сказал он. — После завтрака.

Завтрак был из тех, которые не описываются, а переживаются, потому что в описании они звучат обыденно — булочки, масло, варенье, кофе, яблоки с дерева из сада, который у Маши не был садом, а был скорее идеей сада: три яблони, куст смородины и мята, которая росла так, словно её никто не сажал, а она сама решила, что здесь будет хорошо, и никто не посмел возразить.

Но в переживании это был не завтрак, а скорее мизансцена, в которой каждый элемент стоял на своём месте не потому, что его туда поставили, а потому что он сам нашёл это место: масло — в маслёнке, которая была чуть велика, и масло в ней плавало, как остров в маленьком море; варенье — в вазочке с отбитым краем, и отбитый край был повёрнут к стене, чтобы не смущать; яблоки — в миске, которая не была миской, а была крышкой от какого-то давно утерянного горшка, но служила миской так давно, что уже забыла о своей первой жизни.