Читать онлайн Аксель Панцер - Где проходит "граница"?

Часть I

Белые халаты

Пролог. Человек на столе

Нюрнберг, декабрь 1946 года

Во Дворце правосудия пахло угольной пылью, мокрой шерстью и старой бумагой. Здание пережило войну лучше большей части Нюрнберга, но и здесь окна были затянуты зимним светом, в коридорах тянуло холодом, а за толстыми стенами город всё ещё жил среди щебня, временных крыш и пустых глазниц домов. Доктор Иоганн Келлер сидел в маленькой комнате, которую американцы называли медицинским рабочим кабинетом, хотя от кабинета там были только стол, две лампы и металлический шкаф. Перед ним лежала папка с надписью на английском: HIGH ALTITUDE EXPERIMENTS (Высотные эксперименты - англ.). Он читал уже третий час. Давление. Высота. Пульс. Потеря сознания. Судороги. Смерть. Рядом с цифрами стояли номера заключённых. Иногда — возраст. Реже — фамилия. Почти никогда — имя.

За три часа бумага успела сделать с ним то, чего не смогли сделать годы фронтовой хирургии: заставила усомниться в собственной профессиональной привычке. На войне Келлер тоже записывал цифры. Давление — семьдесят на сорок. Пульс — сто сорок. Кровопотеря — приблизительно литр. Время операции — двадцать три минуты. Но каждая цифра там была способом удержать человека на этой стороне смерти. Здесь те же цифры сопровождали движение в обратную сторону. Чем точнее становилось наблюдение, тем меньше оставалось попытки спасти.

Он вспомнил молодого сапёра под Смоленском, которому осколок вошёл под ключицу. Келлер тогда шесть часов не снимал перчаток, ругался на сестру за задержанный плазмозаменитель, держал пальцами сосуд и почти ненавидел тело за то, что оно не желало подчиняться. Сапёр умер к утру. Келлер ещё неделю мысленно перебирал каждый свой шаг — где опоздал, что мог сделать иначе. В лежавшей перед ним таблице смерти не было ни одного признака такой борьбы. Смерть не являлась поражением врача. Она была конечной точкой опыта. Именно это впервые напугало его по-настоящему: не жестокость, а отсутствие профессионального поражения. Если врач перестаёт считать смерть человека собственным поражением, потому что смерть и есть запланированный результат, что тогда остаётся от профессии, кроме знаний и инструментов?

Келлер поймал себя на том, что автоматически оценивает таблицу как врач. Где изменился ритм сердца. Когда появилась цианотичность. Насколько закономерно падало давление. Его раздражало это внутреннее профессиональное движение: сначала организм, потом человек. Именно так учили — иначе невозможно лечить. Но в этих бумагах человек исчезал окончательно. Там, где в клинике таблица должна была привести врача обратно к пациенту, здесь она уводила от него. Келлер закрыл папку и потёр глаза.

— Устали?

Капитан Томас Хардинг стоял в дверях с двумя чашками кофе.

— От кофе не откажусь.

— Это не ответ.

— Тогда да. Устал.

Хардинг поставил чашку перед ним и посмотрел на раскрытые документы.

— Вы сегодня впервые читаете материалы Дахау?

— Подробно — да.

— И?

Келлер взял кофе, но не пил.

— Если вы ждёте слова «ужасно», оно ничего не объяснит.

— А какое объяснит?

— Пока не знаю.

Он снова открыл папку и указал на строку.

— Смотрите. Здесь врач записал частоту пульса после потери сознания. Потом — изменение дыхания. Потом — время смерти. Всё профессионально. Никакой истерики, никакой ненависти. Именно это хуже всего.

Хардинг сел напротив.

— Потому что выглядит как медицина?

— Потому что это и есть медицинское знание. Только цель другая.

Хардинг взял верхний лист двумя пальцами, будто и сам чувствовал его странный вес. Для юриста это был будущий экспонат: дата, источник, подпись, цепочка хранения. Для Келлера — гораздо больше. Лист никого не убивал. Чернила не открывали клапан и не держали человека в барокамере. Но бумага сохранила то, что человеческая память могла позднее отрицать: кто-то измерял, кто-то видел, кто-то записывал и считал увиденное достойным сохранения.

— Вы всё время говорите о бумаге так, будто она свидетель, — заметил Хардинг.

— Она и есть свидетель.

— Свидетель не отвечает на вопросы.

— Зато не меняет показаний из страха, стыда или желания спасти себя. Бумага ничего не чувствует. Поэтому иногда она страшнее человека.

Хардинг помолчал и вернул лист на место. Келлеру показалось, что в этот момент между ними установилось первое настоящее понимание. Американец искал в документах доказуемую связь. Немецкий врач — нравственную катастрофу. Обоим предстояло работать с одним и тем же материалом. За стеной кто-то передвинул стул. В коридоре прошли военные полицейские. Один из них рассмеялся — коротко, буднично. Келлер подумал, насколько трудно совместить обычный звук человеческой жизни с тем, что лежит перед ним на бумаге.

— Завтра увидите подсудимых, — сказал Хардинг.

— Я уже видел фотографии.

— Фотография удобна. На ней человек ничего не говорит.

Келлер усмехнулся.

— Вы всё время пытаетесь сделать из меня философа.

— Нет. Нам нужен врач, который читает немецкие медицинские документы так, чтобы мы не перепутали термин с эвфемизмом.

— И всё?

— Этого достаточно.

Келлер посмотрел на папку.

— Нет, капитан. Недостаточно.

Он достал из внутреннего кармана небольшой блокнот. На первой чистой странице написал:

«Нюрнберг. Дело врачей».

Подумал и ниже вывел:

«Когда врач перестаёт видеть человека?»

Хардинг прочёл через плечо.

— Хороший вопрос.

— Плохой.

— Почему?

— Потому что ответ, скорее всего, окажется слишком простым.

— Или слишком сложным.

Келлер закрыл блокнот. Он не сразу вернулся к работе. За узким окном уже зажигались редкие огни, и Нюрнберг постепенно исчезал в ранних сумерках. Город был удобной метафорой, но Келлер боялся метафор не меньше Хардинга. Разрушенные стены легко заставляли думать о разрушенной нравственности, однако камень не несёт ответственности за то, что сделали люди. Камень можно восстановить по чертежу. С человеком, профессией, государством всё сложнее: невозможно просто вернуть прежний фасад и считать, что повреждение устранено.

Он думал о немецкой медицине до войны. О клиниках, которыми гордилась Европа. О профессорах, к которым приезжали учиться из других стран. О журналах, исследованиях, операциях, технической точности. Всё это существовало одновременно с постепенным проникновением расовой гигиены, стерилизационных программ, языка наследственной ценности. Значит, культура и образование не образовывали автоматической стены. Более того, высокий уровень организации мог сделать преступную идею опаснее, если профессионалы принимали её как задачу. Хардинг собирал бумаги в папку и заметил, что Келлер молчит.

— Уже пожалели, что согласились?

— Пока нет.

— А потом?

— Возможно. Но если уйти сейчас, бумаги всё равно останутся.

Он коснулся папки. Именно это становилось новым ощущением: люди могли умереть, скрыться, отказаться от прежних слов. Документ оставался. Не как судья, а как холодный остаток решения. И Келлеру предстояло научиться читать в этом холоде человеческую волю. Когда Келлер вышел из Дворца правосудия, город встретил его запахом влажного камня и дыма. В нескольких кварталах от суда женщина выносила из полуразрушенного дома ведро золы; двое мальчишек возились с колесом от велосипеда; из подвала, где устроили временную пекарню, тянуло хлебом. Нюрнберг упрямо возвращался к обыденности, и это казалось почти неприличным после таблиц смерти. Потом Келлер понял, что неприличным было бы обратное — если бы преступление получило право навсегда отменить обычную жизнь.

По дороге к дому фрау Леман он зашёл в аптеку за аспирином. Аптекарь, седой мужчина с усталым лицом, узнал в нём врача по разговору о дозировке и спросил, где тот работает. Келлер ответил уклончиво: «При суде». Мужчина сразу перестал улыбаться. В послевоенной Германии слова «суд» и «врач» рядом уже не требовали пояснения.

Ночью Келлер разложил на столе собственные старые медицинские записи, которые возил с собой ещё с фронта. Те же аккуратные колонки, те же сокращения, тот же профессиональный почерк. Один лист относился к солдату, умершему после операции. Внизу Келлер когда-то приписал: «Не удалось стабилизировать». Он долго смотрел на эту фразу и думал, насколько многое скрывает любая профессиональная формула. Разница была в том, что он написал её с ощущением поражения. В материалах Дахау смерть не всегда была поражением. Иногда — результатом. Впервые за долгое время Келлер испугался не чужой жестокости, а того, насколько один и тот же язык способен служить противоположным целям.

За окном начинало темнеть. Над разрушенным Нюрнбергом висело низкое зимнее небо. В соседнем корпусе двадцать три человека готовились к суду, и большинство из них были врачами — образованными, дипломированными, привыкшими произносить слова «диагноз», «лечение», «прогноз». Келлер снова посмотрел на таблицу смерти. Ему показалось, что главный вопрос поставлен неверно. Не когда врач перестаёт видеть человека. Сначала нужно понять, как он убеждает себя, что всё ещё остаётся врачом. Келлер подумал о Карле Брандте — о том, как обвинение соединяет в одном тексте знакомые врачу слова «лечение», «эвтаназия», «исследование» со словами «убийство», «пытка», «преступление против человечности». Уже по структуре дела было ясно: защита неизбежно будет говорить о тяжёлых больных, войне, государственной необходимости, профессиональном долге и границах полномочий. Эти доводы могли оказаться не только удобной маской; именно поэтому они пугали Келлера сильнее откровенной жестокости.

Самым трудным будет понять, как образованный врач способен считать своё решение медицинским даже тогда, когда другой человек утрачивает право решать о собственной жизни.

Глава 1. Двадцать три

Нюрнберг, 21 ноября 1946 года

Тремя неделями ранее Келлер впервые увидел двадцать три обвиняемых не на фотографиях. Утро было мокрым и серым. Трамвай шёл медленно, обходя участки разрушенных путей. За окнами тянулись кварталы, в которых дома стояли наполовину: одна комната открыта ветру, на стене уцелели обои, на третьем этаже висит зеркало, а пола уже нет. Германия продолжала существовать внутри собственных разрезов, как организм, вскрытый слишком большим скальпелем. У входа во Дворец правосудия американский солдат проверил пропуск Келлера дважды. Внутри его встретил Хардинг. ^{>1, 2}

— Доктор Келлер?

— Да.

— Томас Хардинг. Медицинская группа обвинения.

Они пожали руки. Хардинг сразу протянул ему папку. На обложке: UNITED STATES OF AMERICA v. KARL BRANDT et al. MEDICAL CASE (Соединённые Штаты Америки против Карла Брандта и др. Дело врачей - англ.).

— Это ваше первое знакомство.

— Я знаю дело в общих чертах.

— Общие черты здесь мало помогают.

Они вошли в зал до появления судей. Келлер занял место сбоку, откуда хорошо видел скамью подсудимых. Вскоре их ввели. Он считал неосознанно. Один. Два. Три. Двадцать три. Карл Брандт. Зигфрид Хандлозер. Пауль Росток. Оскар Шрёдер. Карл Генцкен. Карл Гебхардт. Курт Бломе. Рудольф Брандт. Иоахим Мруговский. Гельмут Поппендик. Вольфрам Зиверс. Герхард Розе. Зигфрид Руфф. Ханс Вольфганг Ромберг. Виктор Брак. Герман Беккер-Фрейзинг. Георг Август Вельц. Конрад Шефер. Вальдемар Ховен. Вильгельм Байгльбёк. Адольф Покорный. Герта Оберхойзер. Фриц Фишер. Некоторые фамилии Келлер видел раньше не в уголовных делах, а в библиографиях медицинских журналов.