Читать онлайн Сергей Стариди - Глубокое Речье

Шоссе, как натянутая струна, оборвалось. Четыре полосы асфальта, хранящие гневные визги столичных пробок, внезапно сузились до двух, а затем и вовсе превратились в унылую, исчерченную трещинами ленту, которая вела в никуда. Кирилл сбросил газ. Бесконечно верный ему до последнего времени, немецкий седан, некогда черный и гордый, а теперь потускневший, покрытый паутиной микротрещин и мелких вмятин, проехал последние километры с недовольным урчанием. Он был последним, реальным остатком той, прошлой жизни. Последним оплотом. И сейчас, въезжая в городок с таким говорящим и странным названием Глубокое Речье, Кирилл чувствовал, что и этот оплот вот-вот рассыплется в прах, как и все остальное.

Он ненавидел тишину. Всю дорогу, от МКАДа до этого затерянного на карте места, он слушал музыку на полной громкости, пытаясь заглушить шум в собственной голове. Но здесь, на выезде с трассы, музыка казалась кощунством. Она вторгалась в нечто первобытное, в плотную, осязаемую тишину, которая, казалось, имела вес и вязкость. Она была не пустотой, а наполненной, глухой субстанцией, давившей на барабанные перепонки. Кирилл выключил магнитолу, и тишина хлынула в салон, холодная и липкая, как болотная жижа.

Глубокое Речье встретило его безрадостной картиной. Одно- и двухэтажные дома, покоробившиеся от времени, смотрели на него слепыми окнами. Окраска на стенах облупилась, словно старая кожа, обнажая серые, прожилки кирпича. Деревья, уже пожелтевшие в начале сентября, роняли на землю клейкую жвачку листвы. В воздухе пахло прелой водой, мокрой землей и чем-то еще, неуловимо-провинциальным – смесью дыма из печных труб и запаха дешевого бензина с единственной заправки.

Людей почти не было. Только пара старушек, неспешно бредущих по тротуару с авоськами в руках, и мужик в телогрейке, лениво копавшийся в капоте старой «Нивы». Они подняли на его иномарку взгляды, не любопытные, не осуждающие, а скорее пустые, усталые. Взгляды людей, для которых появление чужой машины было лишь незначительным событием в длинном, монотонном дне их личной вечности. Кирилл почувствовал укол раздражения. Эта медлительность, эта всепоглощающая апатия действовала ему на нервы. В Москве он был частью механизма, даже когда этот механизм сломался и раздавил его. Здесь же он был инородным телом, занозой в вялом теле спящего города.

Дом, который он снимал, находился на отшибе, почти у самого леса. Кирилл выбрал его намеренно, подальше от чужих глаз. Он нашел объявление на одном из сайтов, созвонился с вечно занятой женщиной, которая оказалась сестрой хозяйки, живущей в областном центре. Сделка была чисто формальной, несколько переводов на карту, и вот он здесь, перед калиткой, заросшей бурьяном.

Дом был старый, бревенчатый, с низкой крышей и маленькими окнами. Выглядел он неуютно и немного зловеще, как избушка из сказки, в которой ждет тебя не Баба-Яга, а собственное отчаяние. Кирилл открыл скрипучую калитку, толкнул тяжелую дверь. Запах. Именно он ударил в первую очередь. Запах затхлости, пыли, старого дерева и долгого одиночества. Он был настолько сильным, что, казалось, можно было потрогать его руками.

Внутри было пусто. Пусто и гулко. Кирилл бросил свой единственный чемодан посреди гостиной. Стук чемодана о деревянный пол эхом разнесся по дому, вернулся, затих. В угол комнаты он поставил зачем-то прихваченную с собой старую лампу с абажуром, которую он купил на антикварном рынке в Москве в один из своих первых успешных месяцев. Жаль было бросать предмет, связанный с лучшими днями его жизни. Он прошел в кухню. На грубо сколоченном столе лежал ключ от подвала и записка: «Всё как договаривались. Свет, вода. Соседи далеко, не будут мешать. Удачи». Удачи. Кирилл усмехнулся. Это слово прозвучало как издевка. Какая, к черту, удача? Удача – это когда ты в двадцать семь лет запускаешь свой проект и собираешь миллионы. Удача – это когда твое имя светится на обложках глянцевых журналов. А то, что с ним произошло, это была не просто неудача. Это был крах. Тотальный, выжженный, превращающий в пепел.

Он подошел к окну и посмотрел на темнеющий за лесом горизонт. И тут же, как только его взгляд потерял фокус, прошлое набросилось на него, как хищник.

«Кирилл, ты совершил преступление! Не юридическое, нет. Ты совершил преступление против доверия!»

Голос Семена Алексеевича, его наставника, человека, который поверил в него, когда Кириллу было всего двадцать три. Голос, дрожащий от ярости и от чего-то еще, от боли. Они сидели в стеклянном конференц-зале на тридцать седьмом этаже. За окном сияла огнями Москва, город, который он покорил. А внутри все рушилось.

«Ты взял их деньги! Пенсионные фонды, Кирилл! Ты понимал, на что идешь? Ты рисковал не своими!»

А потом звонок. Бесконечная череда звонков. Сначала – партнеры, голоса которых превращались в рычание. Потом – юристы, их слова были холодны, как скальпель. А потом – анонимные номера. Тихие, вкрадчивые голоса, обещавшие не просто проблемы, а нечто гораздо худшее. Телефон гудел в кармане днем и ночью. Он выключил его, вынул симку, но продолжал чувствовать фантомные вибрации на бедре. Они были с ним до сих пор.

И последнее воспоминание. Самое страшное. Не звонок. Не сообщение. А короткая, сухая строчка в новостной ленте: «Сердечный приступ. Руководитель одного из крупнейших инвестиционных фондов России Семен Алексеевич Волков скончался на рабочем месте от обширного инфаркта миокарда».

Инфаркт. Врачи сказали – стресс. Но Кирилл знал, кто создал этот стресс. Ведь это он убил его. Не ножом, не пулей. Он убил его своей гордыней, своей слепой верой в собственную гениальность, своим провалом. С того дня он стал призраком. Ходил по улицам Москвы, но его не было. Он видел лица людей, но не мог сфокусироваться. Он был в стеклянном гробу, который нес сам, и дно этого гроба было усыпано пеплом сожженных мечтаний и чужих жизней.

Он очнулся от того, что в доме окончательно стемнело. Лес за окном превратился в черную, непроглядную стену. Тишина сгустилась, стала почти материальной. Кирилл включил свет. Одинокая лампочка под потолком тускло зажглась, выхватив из мрака пылинки, танцующие в воздухе. Он достал из чемодана бутылку виски, не разливая, сделал большой глоток прямо из горлышка. Жжение было единственным реальным ощущением за последние несколько месяцев.

Он сел на пол, прислонившись спиной к холодной стене. И тут-то и почувствовал это. Глоток свободы. Странный, противоречивый вкус. После адреналинового ада, в котором он жил, после постоянного оглядывания, после ожидания удара сзади – эта тишина, эта пустота были освобождением. Никто здесь не знал его. Никто не смотрел на него с укором или презрением. Он был просто никто. Просто человек, приехавший из Москвы и снявший старый дом. Это было одновременно и облегчением, и новым видом тюрьмы. Тюрьмы, которую он сам для себя построил.

Он допил виски. Голова немного закружилась. Прошлое отступило, но не ушло. Оно затаилось где-то в темноте за окном, в тенях углов, в скрипе половиц. Оно ждало. Кирилл закрыл глаза. Он был призраком из столицы, который приехал в Глубокое Речье, чтобы похоронить себя заживо.

Голод пришел не сразу. Сначала была пустота. Тотальная, всепоглощающая пустота в желудке, которая была лишь отражением пустоты в душе. Кирилл проснулся на полу, где и уснул, с тяжелой головой и пересохшим ртом. Солнце, пробивающееся сквозь грязное стекло единственного окна, стояло уже высоко. Он провел ладонью по щетине, поморщился от собственного запаха и вкуса виски. В Москве его день начинался с пробежки по набережной, затем смузи и планерка. Здесь его день начинался с осознания того, что в доме нет ни крошки еды.

Пришлось выйти. Он натянул джинсы, чистую, но мятую футболку и пошел пешком в центр, если можно было так назвать площадь с покосившимся памятником Ленину и одиноким светофором, мигавшим желтым в пустоту. Воздух был прохладный и влажный. Кирилл вдыхал его, и это было единственное, что пока нравилось в этом месте – отсутствие запаха выхлопных газов, перемешанных с духами и гарью уличной еды.

Единственное кафе, которое он заметил вчера, называлось «У Марии». Название было таким же простым и непритязательным, как и сам городок. Старая вывеска с выцветшими буквами качалась на скрипучем кронштейне. Кирилл толкнул тяжелую деревянную дверь, и наружу хлынул запах. Запах, от которого у него заурчало в животе. Это был аромат жареного лука, чего-то мучного и сладковатого, как ваниль. Под этим слоем ароматов угадывался легкий запах чистящего средства и старого дерева.

Кафе было небольшим, на пять-шесть столиков, покрытых клеенкой в мелкий, неуместный цветочек. За одним из столиков сидела компания пенсионеров, неспешно распивала чай из граненых стаканов в подстаканниках. Они замолчали, бросив на Кирилла короткие взгляды, и снова увязли в своем разговоре. Он был чужим.

И тут Кирилл увидел ее.

Она стояла за прилавком, и ее спина была прямой, как натянутая струна. Женщина средних лет, в простом темном платье и засаленном фартуке. Волосы темные, собранные в тугой пучок на затылке, от которого выбивались несколько непокорных прядей. Она что-то быстро и нервно перекладывала на витрине с несколькими тусклыми пирожками. В этот момент в дверь просунулась голова подростка в наушниках и с хулиганской ухмылкой.

– Мам, я пришел, – бросил он, не снимая наушников.

Женщина резко обернулась. Кирилл увидел ее лицо. Усталое, с резкими чертами, тонкими губами, которые сейчас были сжаты в тонкую линию. Глаза – темные, с тяжелыми веками – полыхали гневом.

– Где ты был?! – ее голос был низким, с хрипотцой, и он пронзил тишину кафе, как удар хлыста. – Тебе в десять нужно быть еще в школе! Ты опять прогуливаешь?!

– Заткнись уже, – буркнул парень, собираясь уйти.

– А ну вернись сюда! – шагнула она из-за прилавка. – Я с тобой разговариваю! Ты думаешь, я для себя до ночи здесь пашу?! Чтобы ты где-то шлялся?!

Сцена была унизительной, публичной и, с точки зрения Кирилла, абсолютно вульгарной. Он, привыкший к сдержанности, к умению «сохранять лицо» в любой ситуации, почувствовал укол физического отвращения. Это было так… по-простецки. Так некрасиво. Он видел, как подросток съежился под градом слов, как его бунтарская ухмылка сменилась злобной тенью, но он не сдавался.

– Я сказал, отстань!

– В комнату! И чтобы я тебя больше не видела до вечера! —прокричала ему вслед женщина, когда парень, хлопнув дверью, исчез в глубине заведения, видимо, в жилой части.

Она тяжело дышала, положив руки на прилавок. Ее плечи опустились. На секунду в ее глазах промелькнула не злость, а какая-то бездонная усталость. Но это длилось мгновение. К ней подошла одна из старушек, что пили чай.

– Марина, голубушка, дай еще кусочек того пирожка с капустой, – просительно сказала она.

Марина подняла на нее взгляд, и Кирилл ожидал увидеть хоть капельку раскаяния за недавний скандал. Но не тут-то было.

– Некогда мне, – отрезала она. – Все разобрали.

– Да хоть бы кусочек…

– Я сказала, нет! – голос снова стал жестким. – Потом зайдете.

Старушка растерянно попятилась и села за стол, обиженно поджав губы. Кирилл внутренне хмыкнул. Вот он, портрет местной предпринимательницы. Жесткая, неэмоциональная, абсолютно не умеющая работать с клиентами. В Москве такое кафе бы закрылось за неделю. Но здесь, в Глубоком Речье, видимо, выбора не было. Люди приходили сюда не за сервисом, а за едой. За чем-то простым и горячим, чтобы заглушить голод.