Читать онлайн Арон Родович, Алексей Елисеев - Грош на Олимпе

Как и всё остальное в Садовой слободке дождь имел свою цену, и она, надобно сказать, бывала весьма различной.

Если на тебе была исправная куртка, он обходился вам всего лишь в сухие плечи да в пару лишних минут простоя у турникета на выходе. Если же куртка была моя, с прожжённым дырами рукавом и молнией, державшейся более на честном слове да на старой обиде, то дождь стоил верной простуды, хлопотной смены пластыря на затылочном порте и ещё одного веского, хотя и совершенно бесплодного, повода ненавидеть этот город. Впрочем, всё это имело значение лишь до тех пор, пока в твоём теле не стоял имплант. С имплантом всё обстояло проще и хуже. Тогда дождь стоил заряда батареи.

Марат Елин, курьер, сидел на самом краю диагностического стола в клинике Фича, закатав одну штанину до колена, и так смотрел на свою рабочую ногу, будто она не просто механизм, а живое существо, его лично и подло предавшее. Нога была из дешёвых, грузовая модель, из тех, что в рекламных роликах будто бы возвращали человеку утраченную свободу движений, а в действительности возвращали его на рабочую смену много быстрее, чем успевали зажить швы после её установки. Коленный сустав щёлкал через раз, сервопривод в голени подвывал с тоскливой монотонностью старого лифта, а на стыке живой кожи и холодного пластика багровела и пухла воспалённая полоса.

На экране моего диагноста тем временем горела донельзя аккуратная и оттого ещё более издевательская надпись: «Нарушение режима эксплуатации».

Какая вежливая фраза. Под этим предлогом человеку можно было преспокойно отключить ногу, уведомить его, что он сам во всём и виноват, а затем ещё и взыскать с него триста восемьдесят рублей так называемого сервисного сбора. Великая всё-таки у нас цивилизация, я каждый раз не переставал радоваться, что живу в столь просвещённую эпоху чистого прогресса.

— Да не топил я её, Грош, — произнёс Марат с отчаянием в голосе, — я просто шёл. Понимаешь, шёл себе и шёл. Лужа там была, не спорю, но я же не нырял в неё с разбега, чтобы искупаться.

— Лужу, друг мой, твоя страховка не покрывает, — проворчал я в ответ и, подцепив защёлки, снял защитный кожух с его голени.

Изнутри тотчас пахнуло сырой пылью, дешёвой смазкой и перегретой изоляцией — запах дурной, , но не смертельный из тех, что без обиняков сообщают, что сперва кто-то сэкономил на детали, после на герметике, а затем и на гарантийном обслуживании, платить же за всю эту экономию будет человек, которому завтра с утра опять таскать тяжёлые короба через половину района.

Марат страдальчески поморщился.

— А можно обойтись без твоего юмора?

— Можно, отчего же нельзя, — согласился я. — Только с юмором выйдет дешевле.

— Сколько?

Вот на этом самом месте юмор и закончился, потому что я сперва посмотрел на показания диагноста, а затем перевёл взгляд на обугленный край контакта в механизме. Контакт был не просто залит водой, нет, его основательно так поджарило коротким замыканием. Такое случалось, когда батарея от перегрузки уходила в аварийный режим, а сервисная программа, вместо того чтобы оказать помощь, принималась с усердием доказывать, что пользователь сам дурак. Пользователь, нужно признать, и впрямь частенько бывал дурак, но только не в этот раз.

— Если рассуждать по-честному, — заключил я, — тебе необходим новый блок стабилизации.

Марат шумно выдохнул носом и от этих моих слов будто бы сразу постарел лет на пять. Ему и без того было всего двадцать шесть, а на вид, если судить по глазам и глубоким морщинам у рта, можно было дать все сорок.

— А если по-нашему? — спросил он с тоскливой надеждой.

— А если по-нашему, то я сейчас поставлю здесь перемычку, как следует почищу контакты и уболтаю эту упрямую железку не помирать до конца недели.

— А после?

— А после, Марат, наступит прекрасное светлое будущее, в котором ты принесёшь мне деньги.

Он криво усмехнулся. Понял, значит.

За моей спиной Фич с грохотом отворил дверцу холодильника, где хранился биогель. Дверца со стуком ударилась о стойку, и на секунду по помещению дохнуло холодом, спиртом и той приторной химией, которой мы обычно пытались удержать человека от того, чтобы он не развалился на части раньше положенного срока.

— Грош, не морочь ему голову, — произнёс Фич своим низким голосом. — Не дотянет его нога до конца недели. Два дня, если он будет передвигаться степенно, как больной паркинсонизмом. Полдня, если будет носиться как курьер.

— Я и есть курьер, — угрюмо напомнил Марат.

— Вот поэтому-то я и питаю слабость к честным идиотам. С ними медицина становится донельзя простой.

Фич был человеком, который умел назвать пациента идиотом так, что тот почему-то чувствовал себя не оскорблённым, а скорее тщательно осмотренным. Низкий, широкий в кости, с руками мясника и проницательным взглядом того, кто слишком уж много раз видел, как именно корпорация превращает гарантийный талон в похоронный документ, он держал свою клинику на Котельном проезде без всякой вывески. Вывеска требовала лицензии, лицензия — проверок, проверки — денег, а деньги у нас обыкновенно уходили на то, чтобы люди могли продолжать ходить, видеть и при этом не орать от боли.

Наша ниша располагалась между мастерской по ремонту дронов и складом старых тепловых труб. С обшарпанного потолка капало сразу в три подставленных ведра, а на стене висела общая зарядная стойка, в которой одновременно торчали и чужие батареи, и чей-то протез кисти, и чайник самого Фича. Чайник, к слову, был самым стабильно работающим устройством во всём помещении, и это обстоятельство весьма красноречиво говорило о качестве здешней медицины и имплантологии.

Я стянул перчатку зубами, поскольку пальцы левой руки после ночной пайки опять слушались из рук вон плохо. Мой дешёвый глазной имплант поймал сквозь грязное окно отблеск рекламного дождя, и на мгновение картинка сдвинулась вправо. Марат раздвоился, стол поплыл, а на стене напротив вспыхнула чужая рекламная акция.

[ОЛИМП БИОНИКС / РЕКЛАМНЫЙ ПОКАЗ]

Получатель показа: пользователь глазного импланта дешёвой городской серии.

Источник показа: наружная рекламная сеть «Олимп Бионикс».

Текст кампании: «Обнови себя. Тело не должно ждать».

Способ доставки: принудительное наложение на зрительный канал при нестабильной работе импланта.

Оплата показа: не подтверждена пользователем.

Вывод: рекламный контур получил доступ к полю зрения раньше медицинского сервиса.

Глаз мигнул красным предупреждением. Я стукнул себя костяшкой пальца по виску, и картинка послушно вернулась на место.

— Красиво живёшь, — заметил Марат, наблюдавший за моими манипуляциями.

— Это всё потому, что я инвестирую в себя, — не моргнув, ответил я.

— И в какой же части себя у тебя сосредоточены инвестиции?

— В той, которая ещё не находится в залоге.

Фич хмыкнул, но не улыбнулся. Он вообще редко улыбался, когда рядом произносили слово «залог». У нас в районе это слово было почти что медицинским термином. Заложить можно было всё: и батарею, и гарантийное обслуживание, и право на обезболивание после операции, и половину рабочей смены, и будущую премию и даже собственную тишину. Тело в Садовой Слободке, что на Котельном проезде, принадлежало тебе приблизительно до первой просрочки по платежам.

Я тем временем зачистил контакт, приладил перемычку и запустил диагностический тест. Нога дёрнулась с такой силой, что Марат инстинктивно вцепился в край стола.

— Спокойно, — сказал я. — Это она так своей радости не скрывает.

— Так... Она меня пнула!

— Что поделать... Радость у всех проявляется по-разному.

Диагност немного подумал, выплюнул на экран два предупреждения и наконец сменил свой тревожный красный статус на обнадёживающий жёлтый. Не здоровье, конечно, а всего лишь отсрочка, но к нам, по совести говоря, за ней и приходят. В Садовой эти два понятия зачастую были одним и тем же.

— Два дня, — объявил я. — Не бегать, не прыгать, не пинаться и не таскать более двадцати килограммов за раз.

Марат посмотрел на меня. Я посмотрел на него в ответ.

— Да, — хмыкнул я, — я и сам слышу, до чего это смешно звучит.

Он осторожно, будто боясь что-то сломать, слез со стола. Нога щёлкнула, но на сей раз удержала вес. Марат сделал один шаг, затем второй, после чего беззвучно выругался и полез в карман за деньгами.

— Сколько я тебе должен?

Я назвал сумму, которая была ниже нормальной, но при этом выше той, которую он хотел услышать, ибо в этом и заключается вся тонкость благотворительности. Если сделать что-либо совсем бесплатно, человек почувствует себя покойником загодя, но если взять с него по полной, он им непременно станет. Марат отсчитал несколько мятых купюр, добавил к ним два жетона на батарейную очередь и посмотрел на меня так, будто отдавал не деньги, а добрый кусок своего завтрашнего завтрака.

— Остальное вечером занесу.

— Занесёшь, если нога тебя донесёт.

— Донесёт...

— Тогда сперва ступай к зарядной стойке. Фич, дай-ка ему старый кабель.

— Старый кабель тоже денег стоит, — буркнул Фич себе под нос.

— Новый он всё равно не купит.

— Я, между прочим, вас обоих прекрасно слышу, — подал голос Марат.

— Вот видишь, — Фич извлёк из ящика моток кабеля. — Слух пока не исправно работает. Пользуйся, покуда бесплатно.

Марат молча взял кабель, хотел было что-то сказать, но, видимо, передумал и только кивнул в знак благодарности. Славный парень, в сущности. Жаль только, что хорошие парни первыми получают аварийный режим.

Когда он ушёл, за ним в помещение потянуло сыростью мокрой улицы. Котельный проезд гудел за дверью своей обычной жизнью. Грузовые тележки скребли по старому бетону, кто-то отчаянно ругался у ворот, а сверху, с рекламных ферм, сыпался синий неоновый свет, разбитый пеленой дождя на мириады дрожащих полос. Садовая Слободка просыпалась во вторую половину дня. У нас многие предпочитали работать ночью, потому что ночью и электричество дешевле, и проверки слабее, и куда легче делать вид, что ты не совсем уж беден, а просто очень занятой человек.

Я вымыл руки в холодной воде из-под крана. Смола герметика, въевшаяся под ногти, не отмылась. Она вообще редко сдавалась с первого раза, прямо как долги, только честнее. Смола хотя бы оставляет видимый след там, где прилипла.

Фич поставил передо мной стакан с чаем. Напиток цветом напоминал старую мочу, зато был горячим.

— Ты опять глаз не калибровал, — заметил он, внимательно на меня посмотрев.

— Калибровка стоит восемьсот.

— Ослепнуть стоит дороже.

— Не-а... Если делать это постепенно.

Фич посмотрел на меня так, как смотрят врачи, когда пациент ещё способен разговаривать, но уже мысленно записан у них в голове в раздел «сам себе осложнение».

— Порт тоже надо чистить.

Я машинально дотронулся до затылка. Под короткими волосами неровной дугой тянулся старый, плотный шрам, который вечно зудел на смену погоды. Порт мне поставили ещё по городской программе дешёвой нейросвязи. Таких в Садовой лет десять назад было полным-полно. Детям рабочих вживляли «учебные интерфейсы», чтобы они быстрее проходили адаптацию к технике. Потом программа тихо скончалась, подрядчик сменил название, гарантия испарилась в воздухе, а порты остались. У кого-то они заросли, у кого-то начали гнить, а у меня ещё работал. Иногда мне казалось, что это и есть его главный недостаток.

— Почищу, когда разбогатею...