Читать онлайн Дарья Корякина - Грязный Эрос

Марта закатила глаза и запрокинула голову. Она извивалась и стонала так, словно под чешуйками её кожи скрывалась плоть совсем иного происхождения — горячая, перепончатая, не совместимая с привычной анатомией. Вивьен наблюдала за ней снизу.

Апартаменты на одном из верхних этажей «Métropole Monte-Carlo» плыли в свете медовых бра: шёлк цвета выдержанного коньяка, плинтусы с золотым молдингом, биостекло панорамного окна, за которым гавань Эркюль мерцала сотнями мачтовых огней. Дождь снаружи не шёл — стояла сухая монегасская ночь, — но огни на воде подрагивали, будто глубина под ними дышала. Вивьен это видела. Вивьен видела многое.

Поглощённая процессом, она всё же сохраняла хладнокровие и трезвость суждений. Женщина положила обе руки на груди Марты: увесистые, тёплые, с лёгкой дрожью внутри, как у только что схваченного зверя. Посмотрела на её лицо. Окинула взглядом весь силуэт — ключицы, живот, бёдра — и, плавно приподняв правую ладонь к ямке под горлом наездницы, резко проколола сонную артерию. Кровь хлынула на лицо и грудь Вивьен горячей короткой волной.

Острая спица вылетела из пальца с такой скоростью и столь же стремительно вернулась обратно, что Марта ничего не успела понять. Она даже не успела схватиться за горло.

Настолько стремительно Вивьен скинула женщину на бок, острым, как скальпель, металлическим языком рассекла тело от солнечного сплетения до лобка и, усевшись поудобнее, отложила внутрь яйца. Кладка вышла белёсой, опаловой — речной жемчуг в нефти. Двенадцать сфер размером с виноградину улеглись в полости вскрытого живота с тихим хрустом, точно укладывались в заранее выточенное ложе. Тёплая кровь Марты сомкнулась над ними мембраной, и рана сама собой стянулась: кожа, мышцы, фасция, эпидермис. Шов исчез, словно его никогда не существовало.

Вивьен поднялась с тела и осмотрела номер так же неторопливо, как минуту назад осматривала клиентку. Шторы из тяжёлого шёлка — цвет сухой крови. Лампа с абажуром в виде гранёного кварца. На прикроватной консоли эпохи Луи XVI — почти не тронутый бокал шампанского Krug, один лепесток чайной розы рядом, серебряная зажигалка с гравировкой «M». Чужой инициал. Чужая жизнь. Через девять земных суток здесь не останется и её.

В зеркале напротив Вивьен увидела себя: высокую, белокожую, с длинной шеей и волосами цвета мокрого графита. Лицо женщины, которое она носила, по-прежнему было совершенным — чуть азиатские скулы, рот, нарисованный одним движением, глаза в тяжёлых ресницах. Лицо Марьянны Делакруа-Линь, двадцати семи лет, Лиссабон — Алфама, мёртвой по всем земным реестрам уже сорок один день. Вивьен наклонила голову, и отражение наклонило вместе с ней — синхронно, послушно, безупречно.

— Ну вот, — сказала она зеркалу очень тихо, на языке, которого на этой планете не знал никто. — Ещё одна не пожалеет.

Кровь со щеки она вытерла внутренней стороной запястья. Капля упала на ковёр и впиталась бесшумно, как чернила в промокашку. К утру в номере найдут женщину, умершую во сне от обширного кровоизлияния в мозг. Никаких следов взлома, никаких признаков сексуального насилия, никаких посторонних биоматериалов — никаких яиц. Никто не вскроет тело, потому что её сестра — прокурор апелляционного трибунала, и сестра не позволит.

Через двенадцать суток в той же квартире сестра проснётся ночью от тихого хруста под собственными рёбрами и решит, что просто съела что-то не то.

Вивьен надела чёрное платье до щиколотки и плоские бархатные туфли. Шубу не взяла — снаружи стояла середина мая, воздух Монако был сладким от мимозы и солёным от воды. Она спустилась по чёрной лестнице, миновала камеру, которая моргнула на её движение и потом честно записала пустой коридор. Через служебный вход вышла в переулок, где над мусорными баками висел молодой месяц — очень белый, очень чистый, совершенно равнодушный.

Внутри её тела двенадцать яиц Марты начинали тихую, медленную работу. К полуночи они проснутся и начнут читать ту самую кровь, которая их укрыла. Кровь Марты помнила всё: каждую взятку, каждый донос, каждое заказанное убийство, каждого ребёнка, проданного через её благотворительный фонд «Светлое детство». Яйца, прочитав, вынесут приговор. Если резонанс окажется ниже планетарного порога — приговор будет один.

Вивьен знала об этом. И шла вдоль глухой стены над самой гаванью, очень прямая, очень одинокая, почти счастливая. С Boulevard de Suisse тянуло нагретым асфальтом и нейро-духами с витрины закрытого бутика — молекулярный состав, воздействующий прямо на лимбику, без посредников. Вивьен почувствовала запах и не почувствовала ничего, кроме лёгкого любопытства. Её лимбика была устроена иначе.

— Манхэттен. Прекрасный город. Наверное… Учитывая тот факт, что я никогда его не видела, мало могу рассказать вам о Манхэттене. Да, я солгала. Я не училась в США и даже английского почти не знаю.

— На что вы рассчитывали? — слегка смущённо, но по-доброму и с ноткой иронии спросил мужчина лет сорока с тронувшейся сединой чёрной шевелюрой.

Он сидел за рабочим столом в стеклянном кабинете на четвёртом этаже монакского офиса Интерпола — сектор «Аномалии-9», — и за его спиной в панорамном окне плавился золотой закат над крышами Монте-Карло. Имплант-серьга в левом ухе светилась ровным серебристым пульсом: активный режим связи, входящие сообщения, уведомления. Серьгу он не снимал, кажется, никогда.

— На смелость. На оценку за смелость, прямолинейность и готовность признавать ошибки. Мне кажется, для следователя подобные качества подходят больше, чем Манхэттен. Зачем вам вообще кто-то, кто бывал в Манхэттене? Какое отношение он имеет к делу?

— Никакого. Личные предпочтения, — мужчина взял в руки стеклянное стило и начал постукивать им по столешнице.

— Не нервничайте, босс.

— Я вам пока не босс, Энн.

— Ключевое слово «пока». Вы сами его только что произнесли.

— Я манипулятор.

— Я тоже, — и девушка в нелепом розовом платье улыбнулась во все тридцать два зуба, цвет которых, к сожалению, мало отличался от цвета её некогда жёлтого, выцветшего банта.

— Сколько вам лет? — Драго Велимир начал раздражаться. Мысль о причинах раздражения он оборвал сам, не додумав.

— Мне сорок, — он вздрогнул. — Шучу, — она залилась громким смехом, пронзительным и противным, но всё же заставляющим улыбнуться в ответ. — Двадцать один.

— Слишком юны для такого дела.

— Нашли повод меня отшить? Не выйдет. Молодость даёт свежий взгляд и нестандартный подход — ведь именно его вы хотели, собеседуя своих кандидатов, — и Энн посмотрела сквозь прозрачное стекло в коридор, где сидело ещё не менее семидесяти человек.

— Вы правы. Ладно — видит Космос, я совершаю ошибку. Пойдите в кабинет восемьсот одиннадцатый и возьмите материалы дела. Скажите, что Лук послал.

— Кто такой Лук?

— Ваш новый напарник, — Драго показал стилом в дальний угол комнаты, где на кресле-мешке возле стеллажа с жёсткими дисками сидел высоченный азиат с длинным тёмным каре в огромных белых наушниках.

— Так я ещё и замуж выйду, — Энн демонстративно отвесила челюсть.

— Лук скорее выйдет замуж за меня. Есть подозрения, что он предпочитает мужчин, — Драго ехидно улыбнулся и тут же внутренне поморщился на собственную реплику. — И не ваша задача ублажать Лука. Ваша задача — ублажать меня, — Энн посмотрела на него, брови взлетели вверх. — Не телом, Энн. Своей работой. Найдите мне то, что мы ищем.

— Есть, босс. А что мы ищем?

— Всё поймёте, когда получите материалы из восемьсот одиннадцатого. Но можете сегодня зайти после рабочего дня в мой кабинет на чай. Только почистите зубы.

— Хорошо.

Когда дверь за ней закрылась, Драго ещё минуту смотрел в стекло, за которым она удалялась по коридору на своих каблуках цвета пьяной фуксии. Потом перевёл взгляд на дальний угол. Лук Чжан-Ари всё так же сидел в наушниках, не поднимая головы. В тонких длинных пальцах с кольцом-ониксом он крутил карандаш с такой скоростью, что тот превращался в серебристое веретено.

— Ты слышал? — спросил Драго.

Лук, не отрываясь от экрана планшета, не глядя на начальника, ответил на безупречном французском с лёгким корейским ритмом:

— Я всё слышу. И эта девочка нам не поможет.

— Почему?

— Потому что она пришла не работать. Она пришла собирать.

— Кому?

— Я ещё не знаю. Узнаю к среде.

Драго поморщился. Среды он не любил. По средам у него обычно умирали люди, которых он рассчитывал спасти.

— Боже, какая ты… — Драго наклонился и провёл языком по ложбинке между лопатками Энн, медленно, от первого грудного позвонка до пояса. Она дрожала.

Кабинет был залит полумраком. Монакская ночь за биостеклом горела — доки внизу, неон казино, дроны-курьеры с мигающими синими огнями, скользящие низко над гаванью. Рабочий стол из матового антрацитового стекла отражал свет: на нём лежала Энн, полные груди прижаты к холодной поверхности, руки связаны за спиной его галстуком из шёлка Grand-Seiko. Рот её был заткнут нижним бельём, завязан тем самым выцветшим жёлтым бантом. На глазах — повязка.

Драго облизывал и вводил пальцы — терпеливо, неторопливо, часами. Он был вынослив без какого-либо усилия, как будто его тело работало по иным часовым поясам, с иным запасом топлива. Он то поднимался на ноги, входил в неё и набирал ритм до самого предела, где плоть начинает мерцать, — то резко останавливался, садился на корточки, раздвигал ладонями, смотрел. Долго смотрел. Потом снова начинал.

Рабочий день закончился в семнадцать ноль-ноль, Энн пришла в восемнадцать. За панорамным окном уже красовалась полная луна над гаванью Эркюль. Было далеко за полночь. Более шести часов непрерывного, методичного, почти ритуального соития — всего и везде, без пощады и без торопливости. Он вылизывал её так самоотверженно, что казалось: доберётся языком до самого центра, до того слоя, где человек уже не притворяется.

Наконец Драго позволил ей выпрямиться. Поясница у неё затекла, и это заняло время. Он повернул женщину к себе лицом, снял повязку. Её глаза с поволокой уставились на него так, как смотрят на то, что одновременно пугает и держит.

— Вот теперь вы точно приняты, Энн, — прошептал он ей на ухо, сначала слегка прикусив мочку. Её колени задрожали.

Мужчина начал развязывать жёлтый бант и произнёс:

— Не забудьте и завтра зайти.

Когда дверь кабинета закрылась за её осторожными шажками, Драго подошёл к окну и долго смотрел вниз — на гавань, на силуэты яхт, на дроны, мерцающие синим. Поверх собственного отражения в биостекле он увидел не своё лицо, а лицо дочери — девятилетней Майи, которая жила сейчас в Лугано с тёщей и звонила ему раз в три недели, как по расписанию. В апартаментах её бабушки на озёрном берегу горели сейчас канделябры из старого золота, и Майя, наверное, спала под альпийским одеялом, и ей снилось что-то светлое.

Драго сел в кресло, открыл нижний ящик стола, достал початую бутылку граппы без этикетки и налил полную рюмку. Выпил залпом. Налил вторую.

— Прости, — сказал он вслух пустому кабинету.

Кого простить — не уточнил. Кабинет понял.

На столе остались следы влаги от ладоней Энн, два белых волоска от её платья и крошечный, почти невидимый розовый камешек со стразой, отвалившийся от шпильки. Драго поднял камешек, повертел в пальцах и — не задумываясь зачем — сунул его в карман пиджака.