Читать онлайн Сергей Дегтярев - Гуманитарный метод

Кто, будучи ещё не вполне подавлен доктринами школьной премудрости, сохранил способность удивляться, тот давно уже заметил, что так называемая «наука» о мире и человеке есть не более чем жалкое переливание из пустого в порожнее. Она мнит себя зданием, возведённым на граните фактов, меж тем как вся её кладка держится лишь на песке недоказанных, а главное — недоказуемых допущений. Ныне же, когда сей ветхий дом дал столь явственные трещины, что сквозь них видно его нищенское убранство, появляется сочинение, которое я имею честь представить читателю, — сочинение, дерзающее начать всё с начала.

Уникальность и, смею утверждать, оригинальность сего труда состоит не в изобретении нового жаргона и не в компиляции чужих мнений, что есть обычный промысел университетских мудрецов. Она заключается в беспримерной смелости — в смелости опровергнуть самое очевидное. А именно: ту наглую самонадеянность, будто индивидуальное «я» есть первичная и единственная реальность. Автор с непоколебимой логикой, достойной если не Канта, то, по крайней мере, того, кто перешагнул через Канта, доказывает, что сознание изначально не индивидуально, что индивидуальное «я» есть лишь поздняя выучка, а подлинный субъект — это «мы» в его борьбе с «они».

Читатель, привыкший к удобным креслам и плоскому эмпиризму, поначалу воспротивится. Он воскликнет: «Это безумие!» Но горе тому, кто примет вызов этой книги с лёгким сердцем. Ибо его ожидает не праздное умозрение, а суровый экзамен: ему предстоит осознать, что его любимые «субъективные переживания» суть не что иное, как желания, природу которых он доселе не понимал.

В чём же, спросит нетерпеливый читатель, новизна сего подхода? Отвечу кратко, дабы не тратить времени попусту. Вся предшествующая метафизика, от Платона до Гегеля, искала сущее в «мире идей», «абсолютном духе» или «воле к жизни». Современная же наука, эта горничная техники, и вовсе объявила своим предметом мёртвую материю. Ни та, ни другая не задались главным вопросом: зачем я наблюдаю мир? Предлагаемое же сочинение впервые ставит во главу угла цель наблюдения. И цель эта, как выясняется, отнюдь не «познание ради познания», а жёсткий практический императив: осознать, что я сделал.

Только это осознание, учит автор, превращает случайность в закономерность, раба обстоятельств в господина, а смутное томление в культурную потребность. Здесь мы встречаемся с самой драгоценной частью книги: с её гуманитарным методом. Сей метод есть не что иное, как строгая рефлексия над собственным действием, ведущая к выработке философии субъективного явления. Или, говоря иначе, — это единственный способ выбраться из того «смутного времени», в коем мы ныне пребываем, когда «культурное ограничение есть, а культурного условия его преодоления — нет».

Тот, кто ждёт от философии утешения или возвышенных грёз, пусть немедля захлопнет эту книгу. Ибо она не даст ему ничего, кроме инструмента для пытки самого себя — для осознания. Но тот, кто устал быть игрушкой внешних сил, кто чувствует в себе силы к подвигу (ибо подвиг, как здесь доказывается, есть метод творения нового бытия), тот найдёт в этих страницах не трактат, а руководство к действию. Нет ничего практичнее хорошей теории, гласит старинная мудрость. Данное сочинение доказывает, что нет ничего практичнее философии, которая честно признаёт свою субъективность и дерзко заявляет: счастье есть осознание способностей.

Итак, пред вами — не книга для чтения. Это испытательный полигон для духа. Читатель, вооружись терпением (ибо именно это суть воли) и отбрось детскую веру в «объективный мир, существующий сам по себе». Ибо мир дан тебе только в твоём сознании, а твоё сознание, если ты достаточно смел, есть часть нашего общего «Я». Да услышит сии слова тот, кто способен их услышать.

Фундаментальное заблуждение, в коем пребывает невежественный рассудок, есть мнимость первичности индивидуального сознания. Истина же, хотя и противная слепой самонадеянности человека, гласит: сознание по своей сущности есть изначально нечто всеобщее. Индивидуальное «Я» — не более чем позднейший и вторичный продукт, внутренне усвоенная форма того общественного субъекта, коий единственно реален. И да будет сказано: сие не есть шаткое мнение, коим можно торговать на базаре мнений, но неопровержимая аксиома всякой подлинной системы, — аксиома, которую глупец отвергнет, но мудрец, подавив в себе обезьянью гордость собственной персоны, примет как соль и свет мироздания.

О субъекте же следует сказать еще вот что. Субъект — это всегда носитель сознания, познания и деятельной воли; он есть то, что, подобно некоему неумолимому пыточному колесу, воздействует на внешний мир, сей жалкий и призрачный объект. И в этом своем качестве субъект может являться то как отдельный человек, воображающий себя самодостаточным центром вселенной, — каковое заблуждение достойно лишь смеха и слез; то как группа людей, или же общество, или, наконец, весь род человеческий.

Итак, установив раз и навсегда это различие, введём теперь следующее определение, не терпящее никаких искажений.

Субъективным называется явление, наблюдаемое одним и только одним субъектом.

Это не метафора и не поэтическая вольность, а граница, проведённая самою природой субъекта. Все. Остальное логически выводится.

После сего возникает вопрос, составляющий камень преткновения для всех легкомысленных умов: кто же есть я?

Ответ, который следует из предыдущего, столь же прост, сколь и неопровержим:

я наблюдатель субъективных явлений.

Всякое иное толкование ведёт к бессмыслице, ибо пытается выдать за «я» то, чем «я» не является.

Дабы рассеять последние сомнения, прибегнем к доказательству от противного — этому надёжнейшему орудию против софистики. Предположим обратное: будто субъективные явления наблюдаю не я. В таком случае их наблюдал бы не-я, то есть некто иной. А поскольку мир состоит из множества таких иных, то и наблюдателей оказалось бы множество.

Но здесь-то и кроется роковое противоречие: согласно нашему определению, субъективные явления суть то, что наблюдаемо одним и только одним субъектом. Множество же наблюдателей означает, что явление перестаёт быть субъективным, превращаясь в нечто общедоступное, а это нарушает само определение. Мы пришли к противоречию, следовательно, наше предположение ложно. Что и требовалось доказать.

Таким образом, положение «я есть наблюдатель субъективных явлений» получает силу столь же несокрушимую, как законы мышления, и всякая попытка его оспорить есть лишь свидетельство неспособности к последовательному размышлению.

Однако здесь всякий, кто хоть однажды испытал на себе бремя собственного существования, вправе возразить, опираясь на личную, неоспоримую практику. Ибо я, например, отлично знаю, что далеко не всё своё время я занят этим бдением над субъективными явлениями. Напротив, значительная часть моего земного существования протекает в состояниях, к наблюдению совершенно неспособных: я сплю — и тогда сознание погружается в пустоту или в обманчивые тени сновидений; я забываюсь, отключаюсь, случается, падаю в обморок, и тогда мир исчезает для меня вовсе. В эти промежутки я, если пользоваться не строгими понятиями, как бы отсутствую.

Отсюда с неизбежностью встаёт вопрос, который нельзя обойти, не впав в лицемерие: когда же именно я есмь «Я»?

Трезвое наблюдение над самим собой, это беспристрастное испытание, показывает единственный ответ: я только тогда называюсь «Я», когда нахожусь в сознании. Вне сознания это слово лишается всякого значения. Попробуйте произнести «Я» в глубоком сне без сновидений — сама попытка абсурдна. Бессознательно я в «Я» не бываю, подобно тому, как не может зеркало отражать собственное отсутствие.

Следовательно, всякое бытие «Я» совпадает с бытием сознания, и наоборот. Это не два разных явления, но одно и то же, схваченное с двух сторон. Посему мы вправе дать теперь окончательное и строгое определение, которое ляжет в основание всей дальнейшей онтологии:

Сознаниеесть то самое состояние, в котором справедливо утверждение: «я наблюдаю субъективное явление».

Вне этого состояния нет ни субъекта, ни субъективности, ни того, кто мог бы о себе сказать «я». И всякая метафизика, забывающая об этом простом факте, подобна зданию, возведённому на песке.

Ныне следует обратиться к одному из самых живучих и, вместе с тем, самых необоснованных предрассудков, которыми наука — эта гордая служанка обыденного рассудка — отяготила мыслящее человечество. Я говорю о принципе, что мир существует вне нашего сознания и независимо от него. На утверждение этого тезиса положены неисчислимые силы и десятилетия, даже столетия упорного труда. И что же?

Достаточно рефлексирующий человек — тот, кто не утратил способности удивляться, — непременно припомнит то детское изумление, которое впервые посетило его в школьные годы, когда ему торжественно возвестили: «Мир существует сам по себе, без тебя». Это изумление есть верный признак того, что разум ещё не окончательно подавлен авторитетом. Но затем, под непрестанным давлением того, что именуют «научным знанием», человек мало-помалу соглашается с этой догмой. Соглашается настолько прочно, что уже считает её само собою разумеющейся, не требующей доказательств, — как будто привычка может заменить истину.

Если же подойти к делу с той строгостью, которую требует философия, а не школьное легковерие, то немедленно обнаружится следующее: весь этот величественный тезис есть не более чем гипотеза, и притом гипотеза, никогда и никем не доказанная. Ибо каким образом могла бы наука — вся целиком, от первого до последнего своего положения — выйти за пределы того, чем она сама является? А наука есть не что иное, как определённое содержание сознания, определённый порядок, налагаемый нами на наши же представления. Каждое наблюдение, каждый эксперимент, каждый вывод совершаются в поле сознания и только в нём.

Следовательно, наука ровно ничего — подчеркнём это со всей возможной решительностью — ничего не может знать о том, что происходит, когда сознания нет. Утверждать, что мир продолжает существовать в отсутствие всякого сознания, значит приписывать себе знание о непредставимом состоянии. А это есть не что иное, как догматизм в самом худшем его смысле — догматизм, который, не имея никаких оснований, тем не менее требует всеобщего согласия.

Истинный мыслитель, в отличие от школьного учёного, предпочтёт честное незнание лживой уверенности. Он скажет: «Мне дан мир в моём сознании, и это несомненно. Всё, что сверх этого, есть дерзновенная игра ума, выдаваемая за истину». И с этим ничего не поделать, как бы ни возмущались те, кто привык к удобным иллюзиям.

Итак, дабы не впасть в недоразумение, столь частое среди тех, кто привык мыслить поспешно и ярлыками, следует прямо ответить на вопрос, который уже, без сомнения, возник в голове читателя: отрицаю ли я, что мир существует вне сознания? Отнюдь нет. Ибо отрицать недоказанное — значит впадать в столь же необоснованный догматизм, как и утверждать его. Моя позиция, если выражаться с предельной точностью, состоит в ином: