Читать онлайн Наталья Шпетная - Карты, снег и пепел

В последние дни войны Германия утратила цвет.

Сначала исчезли яркие краски с карт – красные карандашные стрелы советских фронтов, синие линии рек, зелёные пятна лесов. Потом выцвели флаги. Потом – лица. На дорогах, ведущих к Балтике, люди казались серыми от пыли, бессонницы и страха; серыми были лошади, тянувшие телеги, серыми – грузовики без бензина, серыми – солдаты без частей, без приказов, без будущего.

Федор фон Бок смотрел в боковое окно автомобиля и не узнавал собственной страны.

Дорога была забита. Крестьянские повозки, детские коляски, армейские фуры, велосипеды с привязанными к рамам чемоданами, санитарные машины, в которых давно уже не было ни бинтов, ни санитаров. Между ними двигались люди: женщины в мужских пальто, старики с узлами, подростки в слишком больших сапогах, дети, переставшие спрашивать, куда они едут.

Машина продвигалась медленно, рывками, словно сама дорога сопротивлялась движению.

– Опять остановились, – сказал водитель.

Он произнёс это негромко, почти виновато, как если бы лично отвечал за беспорядок, в который превратилась Германия.

Фон Бок не ответил.

На коленях у него лежал портфель из тёмной кожи. Портфель был стар, потёрт по углам, но ещё крепок. В нём находились документы, несколько писем, лекарства, блокнот и сложенная карта северной Германии. Ненужная карта. На ней ещё были дороги, мосты, населённые пункты, условные обозначения. Не было лишь того, что теперь решало всё: где кончается власть, где начинается месть, кто стреляет из леса, кто летит над облаками, кто выдаёт себя за спасителя, а кто – за победителя.

И где, наконец, человеку его возраста и его прошлого можно остановиться.

Он сидел прямо, хотя спина болела с утра. Болело многое: суставы, голова, старая рана, память. Последнее раздражало сильнее всего. Память не подчинялась приказу. Она возвращала не то, что следовало бы вспоминать в конце жизни, – не парады, не вручение маршальского жезла, не безупречно выстроенные полки, – а обрывки.

Молодой лейтенант с чрезмерно блестящими пуговицами на мундире.

Грязный снег у французской дороги в тысяча девятьсот семнадцатом.

Гинденбург, тяжёлый, неподвижный, как памятник самому себе.

Гитлер над картой – с пальцем, вдавленным в пространство между реками, будто земля могла уступить силе этого пальца.

Промёрзшие штабные вагоны под Москвой.

Чёрные точки на белом поле – отступающие люди.

Фон Бок закрыл глаза.

Снаружи кто-то закричал. Затем раздался плач ребёнка, слишком тонкий, чтобы его можно было не услышать даже через закрытое стекло. Водитель оглянулся через плечо.

– Господин фельдмаршал, может, свернём через деревню? Там, говорят, свободнее.

– «Говорят» – не основание для манёвра, – ответил фон Бок.

Голос его прозвучал сухо. Он заметил, как водитель едва заметно выпрямился, словно услышал не старика в дорожной машине, а командующего группой армий.

Фон Бок почти усмехнулся.

Армии больше не было. Были разрозненные части, отдельные командиры, колонны, которые бежали от одного фронта прямо к другому. Были генералы, исчезавшие в гражданской одежде. Были партийные чиновники, ещё недавно обещавшие окончательную победу, а теперь разыскивавшие самолёты, чужие документы и западное направление. Были приказы, которые уже никто не исполнял, и клятвы, от которых вдруг пытались избавиться так, будто они были всего лишь неудачно подобранными словами.

Но привычка к форме речи оставалась.

Она переживает армии, режимы и даже поражения.

Впереди, за поворотом, показался дорожный указатель. Белая краска на нём облупилась, название городка было трудно разобрать. Над крышей придорожного дома висел обрывок полотнища – не флаг, скорее тряпка, оставленная ветром. На крыльце стояла женщина и смотрела на поток беженцев с выражением человека, который уже ничему не удивляется.

Фон Бок отвернулся.

Ему вспомнилась другая дорога – восточная, осенняя, забитая немецкими грузовиками и русскими пленными. Тогда грязь была такой глубокой, что сапоги оставались в ней, как утонувшие звери. Офицеры ругали погоду, железнодорожников, интендантов, русские расстояния. Они говорили о дорогах так, словно дороги были врагом. О холоде – словно холод был заговорщиком. О сопротивлении русских – словно оно нарушало правила заранее написанной кампании.

Никто тогда не говорил: мы ошиблись.

Эти слова не произносились в штабах. Ошибки там называли задержками, осложнениями, отклонениями от графика, временным снижением темпа. Для катастрофы всегда находилось слово менее страшное, чем сама катастрофа.

Машина снова тронулась.

Слева от дороги тянулось поле. Земля была тёмной, тяжёлой после дождей. На дальнем краю белели стволы берёз – почти по-русски белели, и от этой нелепой мысли фон Бок почувствовал внезапный холод.

Он видел Россию прежде всего сверху: на картах, в сводках, в перечнях дорог и железнодорожных узлов. Потом – из окна штабного автомобиля. Потом – сквозь бинокль, над дымом горящих деревень и вспышками артиллерии. И лишь под конец, когда планы перестали сходиться с действительностью, Россия обрела то свойство, которого не было на бумаге: бесконечность.

Не географическую – человеческую.

Люди всё появлялись и появлялись: в окопах, в снегу, у разбитых мостов, в колоннах, уходивших на восток, в деревнях, где за закрытыми ставнями кто-то ждал неизвестно чего. Немецкая армия окружала дивизии, брала города, перерезала шоссе. Но страна не кончалась. И война не кончалась.

Она только становилась больше тех, кто решил её начать.

В небе возник звук.

Поначалу он был далёким, почти неотличимым от гула мотора где-то за деревьями. Водитель поднял голову. Машина вновь остановилась: впереди колонна сжалась у узкого моста.

Звук приближался.

Кто-то на дороге крикнул:

– Самолёты!

Люди не сразу побежали. Усталость оказалась сильнее страха: несколько секунд все лишь смотрели вверх, щурясь в бледное северное небо. Потом движение сорвалось. Телега вильнула в сторону. Лошадь рванулась, дёрнула оглобли. Женщина упала на обочину, прикрывая собой ребёнка. Солдат без винтовки бросился под мостовую насыпь.

Фон Бок тоже посмотрел вверх.

Он не видел самолётов – только резкий блеск среди облаков. Но опыт мгновенно подсказал ему направление, высоту, скорость. Этот опыт, накопленный за десятилетия, был точен и бесполезен.

– Вниз! – крикнул водитель.

Мир разорвался белым светом и ударом.

Портфель соскользнул с колен фон Бока. Кожа ударилась о пол. Из него вылетела карта, развернулась, зацепилась краем за сиденье и легла на пол неровным листом.

На ней всё ещё были проведены дороги.

Июль 1941 года. Штаб группы армий «Центр», Белоруссия

Утро началось с мух.

Они бились о стекло штабного вагона с тупой, неумолимой настойчивостью, словно тоже получили приказ наступать на восток и теперь не желали признавать препятствий. За ночь воздух в вагоне стал тяжёлым: табачный дым, влажная шерсть мундиров, машинное масло, кофе из суррогата и запах бумаги, которую слишком долго держали в руках.

Федор фон Бок стоял у стола.

На столе лежала карта западной части Советского Союза – огромная, испещрённая флажками, карандашными отметками, датами, стрелками, условными знаками. Красные линии, обозначавшие советские части, были разорваны в нескольких местах и загнуты к востоку. Синие немецкие стрелы уходили вперёд, к Смоленску, к Днепру, дальше – к Москве.

На бумаге всё выглядело почти изящно.

– Ночью поступили уточнённые сведения по району южнее Минска, – доложил генерал-майор Карл Вайс.

Он стоял у края стола, держа папку обеими руками. Вайсу было чуть за сорок; он принадлежал к тому поколению, которое успело вырасти в тени поражения, но сделало карьеру уже в армии, снова поверившей в своё предназначение. Лицо его было узким, аккуратным, слишком молодым для усталого взгляда, который появился у него за последние три недели.

– Уточнённые? – переспросил фон Бок, не поднимая глаз.

– Да, господин генерал-фельдмаршал. Число пленных выше вчерашней оценки. Однако часть окружённых соединений продолжает сопротивление. Есть попытки прорыва на восток и северо-восток.

– «Часть» – это сколько?

Вайс перелистнул бумагу.

– Точные данные разнятся. По предварительной оценке, несколько крупных групп. Их состав пока не установлен.

Фон Бок провёл карандашом по изгибу линии фронта.

– Если состав не установлен, не надо называть это «частью». Говорите: противник продолжает сопротивление. Без утешительных слов.

Вайс едва заметно кивнул.

Слова в штабе имели вес. Не тот вес, что снаряд или батальон, разумеется, но иногда именно из слов начиналось самообольщение. «Очищение района» означало, что на дорогах ещё стреляют. «Локальное сопротивление» – что дивизия не может пройти по назначенному маршруту. «Стабилизация» – что кто-то удерживает позицию ценой людей, которых в следующей сводке уже не упомянут.

Фон Бок не любил неточность. Он считал её почти нравственным пороком – наравне с опозданием, неряшливостью в документах и излишней разговорчивостью младших офицеров. В том, что неточность могла быть и способом не видеть правду, он предпочитал не размышлять.

Дверь вагона отворилась. Внутрь вошёл начальник оперативного отдела, генерал-майор Шмундт, высокий, сухопарый человек с лицом, которое казалось вырезанным из старого дерева. Он снял фуражку, стряхнул с рукава пыль.

– Доброе утро, господин фельдмаршал.

– Для кого? – спросил фон Бок.

Шмундт позволил себе короткую улыбку.

– Для тех, кто ещё не успел ознакомиться с утренними донесениями.

Он положил на стол несколько листов.

– Танковые группы докладывают о серьёзном износе машин. Особенно на направлениях, где дороги… – он запнулся, подыскивая безопасное слово, – где дорожная сеть не соответствует нашим потребностям.

– Дороги не обязаны соответствовать вашим потребностям, – сказал фон Бок. – Они существуют независимо от генерального штаба. Что с горючим?

– Подвоз отстаёт. Железнодорожные пути требуют перешивки. Захваченный подвижной состав используется не в полном объёме. Кроме того, мосты…

– Мосты взорваны, рельсы другого стандарта, грузовики идут по пыли, которую видно из Берлина. Всё это было известно до двадцать второго июня.

Шмундт помолчал.

– Да, господин фельдмаршал.

– Я не спрашиваю, почему трудно. Я спрашиваю, где именно темп падает.

Офицер наклонился над картой. Его палец остановился у тонкой синей стрелы.

– Здесь. На подступах к Смоленску. И здесь, на дороге через Оршу. Передовые части движутся быстрее снабжения. Пехота отстаёт от танков. Советские подразделения, которые считались разбитыми, появляются в тылу и на флангах.

– Появляются? – фон Бок наконец поднял голову. – Они не грибы после дождя, Шмундт. Если они появляются, значит, мы не уничтожили их там, где считали уничтоженными.

Вайс опустил взгляд в папку.

Вагон на секунду затих. За стеной закашлялся телефонист. Где-то в соседнем купе зазвонил аппарат, потом второй. Война жила звуками: звонком, стуком телеграфного ключа, треском мотора, щелчком затвора, глухим ударом сапога о подножку. Она редко говорила человеческим голосом – слишком много людей участвовало в ней, чтобы каждому достался собственный голос.

Фон Бок взял циркуль и измерил расстояние от нынешних передовых позиций до Москвы.

Он не показывал этого жеста никому. Это было почти суеверие: расстояние менялось медленно, а война – быстро. Но цифра, нанесённая на карту, сохраняла спокойствие. Она обещала, что у всего есть мера.