Читать онлайн Павел Смолин - Красный генерал Империи 3

Глава 1

Лето пятого, простите, шестого года в Петербурге началось серым петербургским маем, в котором всю первую неделю шёл мелкий дождь, и от Невы тянуло холодом, а потом, к десятому, неожиданно вышло солнце, и за три дня город высох, зазеленел, прогрелся, и старики в своих квартирах открыли окна.

Я в это время уже месяц был в обыкновенном своём петербургском порядке.

Утро у меня начиналось в семь. Артемий приносил в кабинет горячую воду для бритья, потом ставил самовар в столовой. К половине восьмого спускался Северцов с ночной почтой — телеграммы от Селиванова из Хабаровска, письма от Гольдмана из Москвы, иногда от Кречетова, иногда от Витгефта. Мы их прочитывали в столовой за чаем, обычно в полном молчании, делая пометки на полях. К девяти ко мне в кабинет приходил доктор Павлов из Военно-медицинского управления и в течение четверти часа меня смотрел: пульс, дыхание, цвет лица, состояние кожи на руках. Павлов был сухой, невысокий, лет пятидесяти, в чёрном сюртуке, очень похожий на учителя гимназии. Он мне сразу понравился. Кречетов в нём не ошибся.

В девять с четвертью я открывал работу.

Работы у меня в Петербурге было, вопреки моим ожиданиям, не меньше, чем в Хабаровске, а больше. В Хабаровске у меня были один край, одна окружная казна и одна переписка с тремя десятками корреспондентов. В Петербурге у меня были: Витте, который ко мне заходил ежедневно после своих утренних докладов; Куропаткин, который меня вызывал к себе в военное министерство два раза в неделю; государь, который писал мне частные записки через граф Граббе с периодичностью раз в десять дней; Кондратенко, который у меня обедал по средам и приносил думские наблюдения; Гольдман, который мне через Москву пересылал европейские социал-демократические сводки; и ещё с десяток других людей, которые ко мне приходили частным образом по разным мелким и не очень мелким делам.

И ещё одно. У меня в Петербурге появилось то, чего у меня в Хабаровске не было: газеты. Я с приезда подписался на двенадцать русских и три иностранные. «Новое время». «Русские ведомости». «Речь». «Биржевые ведомости». «Гражданин». «Россию». «Сын Отечества». «Слово». «Правительственный вестник». «Санкт-Петербургские ведомости». И ещё две-три средние. Из иностранных я брал «Таймс», «Берлинер Тагеблатт» и «Журналь де Деба». Газеты приходили утром на квартиру Витте, Артемий их раскладывал в моём кабинете на отдельном столе, и я их прочитывал между десятью и одиннадцатью утра, делая пометки красным карандашом.

Это, я в первый же месяц понял, было больше работы, чем я представлял. У меня к одиннадцати утра в голове складывалась картина того, что в России и в Европе говорят люди, имеющие доступ к печати, и эта картина у меня каждый день была другая. В Хабаровске я подобных сведений получал в сильно отжатой форме — через служебные отчёты, через частные письма, через ежемесячные сводки. В Петербурге у меня это было непосредственно. Я слышал шум.

Шум в этот май был — о Думе.

Дума, которая открылась двадцать седьмого апреля, к десятому мая уже успела показать свой характер. Характер у неё был тяжёлый. Кадеты, имевшие в ней крупнейшую фракцию, с первых же заседаний стали требовать «ответственного министерства», то есть правительства, формируемого Думой, а не государем. Это было прямое посягательство на основную форму государственного устройства, и государь отнёсся к нему с теми чувствами, какие у него обыкновенно вызывались посягательствами на основную форму. У него на лбу появилась морщина, которую я в его лице раньше не замечал.

Витте мне в эти дни приходил с лицом, какое у него бывало, когда у него под ногами начинала качаться основная балка. Он был назначен председателем Совета министров на основе того, что Дума будет с ним сотрудничать. Дума сотрудничать не собиралась. Она собиралась его свергнуть и заменить своими людьми.

— Николай Иванович. Они меня в среду требовали в Думу с отчётом. Я к ним пошёл. Они меня заслушали и отказались принять отчёт. Сказали, что я неподотчётен Думе, потому что я не их министр.

— Сергей Юльевич. Это была политическая декларация. Они так в первые заседания обыкновенно ведут себя.

— Я понимаю, что декларация. Я Вам про другое. После заседания ко мне подошёл Милюков и сказал тихо: «Сергей Юльевич, Вы человек уважаемый. Не Вас лично мы не хотим. Мы не хотим Совет министров, формируемый сверху. Если Вы согласитесь возглавить правительство, формируемое снизу, мы Вас как первого министра поддержим. Если Вы откажетесь, нам придётся требовать Вашей отставки». Это была у него прямая просьба.

Я посмотрел на Витте. У него на лице было что-то новое: обычно у него был расчётливый спокойный вид, а сейчас был раздражённый.

— И что Вы ему ответили?

— Я ему ответил, что я подумаю. Я выиграл сутки. Сегодня среда. До пятницы у меня есть сорок восемь часов на размышление.

— Что Вы хотите сделать?

— Я хочу с Вами поговорить.

— Слушаю.

Витте сел в кресло у окна. Долго молчал. Я не торопил.

— Николай Иванович. У меня есть три варианта. Первый: отказать Милюкову и оставаться председателем Совета министров от государя. В этом случае Дума через неделю проводит резолюцию о моей отставке, и государь либо принимает её (тогда Дума получает власть), либо распускает Думу (тогда у нас начинается кризис). Государь, я полагаю, склонится ко второму. Распущенная Дума — это то, чего мы с Вами в феврале старались избежать.

— Второй?

— Согласиться на Милюкова. Принять формирование правительства от Думы. Стать первым в России конституционным премьер-министром. В этом случае я делаю исторический шаг, но я делаю его против государя. Государь меня после этого ко двору не подпустит. Государыня-мать со мной перестанет здороваться. Великий князь Николай Николаевич, который меня и так не любит, начнёт меня травить открыто. И я в этом положении продержусь, может быть, полгода, может быть, год, после чего меня свалят.

— Третий?

Витте долго молчал.

— Третий, Николай Иванович, я Вам скажу с осторожностью. Третий — это я подаю прошение об отставке сейчас, до того, как Дума успеет провести резолюцию. Я ухожу сам, по обстоятельствам здоровья. Государь меня отпускает с почестями. Дума получает мою отставку как победу, но без распущения Думы. Государь назначает на моё место кого-нибудь компромиссного, кого Дума готова принимать, а двор готов терпеть. Например, Коковцова. Или Извольского.

Я подумал.

— Сергей Юльевич. И что Вам сейчас мешает выбрать третий?

— Мне мешает одно. Я не хочу уходить.

Он сказал это тихо, не как государственный человек, а как простой.

Я долго смотрел на него.

— Сергей Юльевич. Я Вам отвечу.

— Слушаю.

— Я Вам отвечу не как Ваш квартирант, а как Ваш товарищ.

— Я Вас слушаю как товарища.

— Я Вам говорю: выбирайте третий. Уходите сейчас. С почестями. С графским титулом, который у Вас уже есть, и который останется при Вас. Вы за полтора года председательства сделали то, что в обычном порядке делается за десять. Вы провели Портсмут. Вы провели Манифест семнадцатого, простите, февральский Манифест о Думе. Вы открыли Думу. Это три исторических шага. Дальше у Вас нет ни одного крупного шага, который Вы могли бы сделать сейчас, не теряя сил. Сейчас сделать шаг — это работать рутиной, в обстановке травли. Это не Ваше. У Вас есть слишком крупная голова для рутины в обстановке травли.

— Я это понимаю, Николай Иванович.

— Я ещё одно скажу. Если Вы уйдёте сейчас, у меня в Государственном совете появится возможность подсадить Вас в почётное участие, без обязательств. Я с государем об этом договорюсь. Вы у меня в Государственном совете будете рядом, и я Ваш голос буду слушать в каждом крупном решении. Это для Вас и для меня будет лучше, чем Вы измученный в правительстве.

Витте долго молчал.

— Николай Иванович. Это много.

— Это правда.

— Я завтра подам прошение об отставке.

— Подавайте.

Мы пожали руки. Витте встал. Подошёл к окну. Постоял.

— Николай Иванович. У меня к Вам ещё один вопрос.

— Слушаю.

— Кого Вы посоветуете государю на моё место?

Я подумал.

— Сергей Юльевич. Не Коковцова и не Извольского. Они оба обыкновенные министры, но у них в характере нет той черты, которая нам сейчас нужна. Нам нужен человек, у которого в характере есть упрямство по существу и гибкость по форме. Я бы предложил Столыпина.

Витте поднял брови.

— Столыпина? Это саратовский губернатор?

— Это саратовский губернатор. Я о нём знаю по двум источникам. Один — мой собственный, через моего иркутского корреспондента Кутайсова, который с ним переписывается. Другой — через Куропаткина, который его помнит по дворянской комиссии девятьсот третьего года. Столыпин крупный человек, твёрдый, не безумец, не реакционер. Он у нас в Думе как премьер прижмёт радикальных кадетов и не разгонит самой Думы. Это редкое сочетание.

— Я с ним не знаком.

— Я с ним тоже не знаком. Я предлагаю государю познакомиться.

Витте долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Хорошо. Я завтра в прошении укажу Столыпина в качестве рекомендации.

— Указывайте.

В тот же вечер я Сосо ещё не знал.

Я о нём знал только из той фразы Ленина, которую я Ленину ещё не сказал, потому что я с Лениным ещё не виделся. Встреча наша была назначена через Гольдмана на середину сентября в Куоккале. Это было через четыре месяца. До этого Сосо для меня был закавказским именем в моей записной книжке: «Иосиф Виссарионович Джугашвили, партийная кличка Коба, бывший семинарист, грузин, двадцать восемь лет, у большевиков». И всё.

Это был тот короткий период, когда у меня в круге его ещё не было, но я уже двигался в его сторону. Я об этом не думал. У меня в Петербурге шло полно других дел.

Витте подал прошение об отставке двенадцатого мая.

Государь принял его пятнадцатого. Меня в Царское Село вызвали шестнадцатого утром.

Я приехал в Александровский дворец в форме статского. В малом кабинете меня ждал государь, и с ним был Куропаткин.

Государь меня встретил у двери. Подал руку.

— Николай Иванович. Я Вас сегодня вызвал по делу о Витте.

— Слушаю, Государь.

— Витте подал прошение об отставке. Я склоняюсь его принять. Но я не знаю, кого ставить на его место. У меня нет своего кандидата. Витте мне рекомендовал Столыпина с Вашей подачи. Я к этому имени отношусь настороженно. Я бы хотел Ваш совет.

— Слушаю.

— У меня к Столыпину предубеждение. Я о нём знаю по служебным отчётам. У него в Саратовской губернии в прошлом году были крестьянские волнения, и он их подавил, со строгостью. Я не уверен, что мне сейчас нужен председатель, у которого в правом крыле репутация подавителя.

Я подумал.

— Государь. Я Вам отвечу со всей прямотой.

— Слушаю.

— Столыпин в Саратовской губернии в прошлом году подавил волнения. Это правда. У него на это были служебные основания: волнения шли по поджогам помещичьих усадеб, и без решительного вмешательства они переросли бы в крестьянскую войну в одной отдельно взятой губернии. Столыпин их вмешательством остановил. У него в подавлении были жертвы, но их было втрое меньше, чем у соседних губернаторов в подобных же ситуациях. Это говорит о том, что он подавляет умно, без злобы.

— Дальше.

— Дальше. Столыпин не реакционер. У него в Саратове есть собственная программа крестьянской реформы, которую он мне через моего иркутского корреспондента отдельно прислал. Это программа выхода крестьян из общины в личное хозяйство, с банковской поддержкой переселения на свободные земли. Эта программа умеренно либеральная по существу и государственно-консервативная по форме. Я считаю, что она лучшая из тех, что у нас сейчас лежат на столах. Она по существу отвечает на тот же вопрос, на который кадеты в Думе отвечают своей программой принудительного отчуждения земли. Только Столыпин отвечает через рынок, а кадеты через декрет.