Читать онлайн Роман Кубов - Медвяный голос

Липа над Старым Бродом стоит на самом берегу, и когда вода в Медвянке падает к июлю, из неё становится видно корень — он держит берег, как рука держит край стола.

Мне двадцать шесть лет, и я знаю это дерево дольше, чем помню себя.

Дед водил меня к ней, когда мне было четыре. Он поднимал меня на руки, чтобы я дотянулась до зарубки: у бортников на каждой липе своя метка, чтобы чужой не полез. Наша метка — коса, три чёрточки вкось. Отсюда и фамилия: Коса. Не от девичьей красоты, как думают приезжие, а от зарубки.

— Смотри, — говорил дед. — Слышишь?

Я прикладывала ухо к коре и слышала: в липе гудело. Не громко, ровно, как будто внутри дерева кто-то держит длинную низкую ноту и не отпускает.

— Это что? — спрашивала я.

— Это улей, — говорил дед. — Он поёт.

Мирской улей. Так его зовут в Семиключье, потому что он не мой и не дедов. Он мирской: общий. Он в этом дупле триста лет, и всё это время оброк — двенадцать пудов мёда и четыре пуда воска к Покрову — шёл отсюда, из этой одной борти, и город на этом стоял.

И вот в то утро, в конце июня, к липе подъехали на телеге трое, и один из них вылез с верёвкой и мерной палкой.

Я как раз была на своём путце: перебирала ход к борти, потому что верёвка за зиму подгнила.

— Эй, — сказала я сверху. — Тут люди.

Мужик с палкой поднял голову.

— Приказчик Косма, — сказал он. — От Бурмилы.

— И что тебе тут?

— Считаю.

— Что ты тут считаешь?

— Лес, — сказал он. — И дерево, которое самое прямое.

Он приложил палку к стволу и отмерил, потом отошёл на десять шагов и посмотрел оттуда, прищурившись, как смотрят на лошадь при покупке.

— Прямое, — сказал он. — Самое прямое на весь брод.

Я спустилась. Пока спускалась, у меня от злости дрожали руки, и это было неудобно, потому что по путцу нельзя спускаться злой: верёвка чувствует.

— Косма, — сказала я. — Это мирской улей.

— Знаю.

— Ему триста лет.

— Знаю, — сказал он. — И мост нам нужен до первого льда. И брёвен надо сорок. И сорок два приказ мне велел найти, чтобы два в запас.

— И ты нашёл это дерево.

— Я нашёл сорок два дерева, — сказал Косма. — Но самое прямое — вот это. И староста уже смотрел. И Бурмило смотрел.

Он записал что-то в книжицу и пошёл к телеге, и у телеги обернулся.

— Заряна.

— Чего?

— Тебе бы оброк собрать, — сказал он. — Не до липы тебе.

И они уехали, и мерин Бурмилин тащил телегу по песку медленно, как будто ему было стыдно.

Я стояла на берегу и смотрела, как мелкий ручей впадает в Медвянку и уносит мою тень.

Кудлай подошёл и ткнулся мне в колено мокрым носом.

— Ничего, — сказала я. — Ничего, Кудлай.

И соврала.

Оброк я собирала всегда в августе, к Медовому Спасу, а отдавала на Покров. Так делали все бортники Семиключья: снимали медвяные рамки в две руки, чтобы не выдрать гнездо, везли на телеге в город, ставили горшки в мирской амбар, и староста Ратша считал с тобой пуды.

Я арендовала тринадцать бортей в Осиновом Груду и шесть в Липках. Своей у меня была одна — у меня не было земли. За аренду я платила половину меда хозяину дерева, и это было справедливо: дерево его, а работа моя.

Мирской улей не принадлежал никому и поэтому принадлежал всем.

Вот это я и думала весь день, пока ходила по своим липам: что за триста лет город обобрал одну липу до нитки и не подумал, что липа не вечная.

— А она не вечная, — сказала Любава вечером, когда я пришла к её лотку. — Конечно, не вечная.

— Ей триста лет.

— Вот именно, — сказала Любава. — Ты посмотри, у неё же в комле дупло будет к осени. Ей уже тяжело.

Любава торгует мёдом в Бортном посаде, ей двадцать девять, и она умеет говорить вещи, которые я думаю, но не произношу.

— И что? — сказала я.

— И то, что ты, если чем к ней и приросла, то не корой, — сказала Любава. — Ты ещё в третьем году говорила, что её надо перегнать.

Я молчала. В третьем году я ещё много чего говорила.

Лабаз пахнет воском и липой, и этот запах я узнаю, даже если мне завяжут глаза и увезут за сто верст.

Вечером я сидела в лабазе и резала восковые круги на продажу, и Кудлай спал, положив морду на порог, и всё было как всегда, кроме одного: во мне сидела липа.

Дверь стукнула.

В дверях стоял Ждан — сирота с Кузнечного, двенадцатилетний, длинный и тощий, как будто его вытягивали, а он сопротивлялся.

— Заряна.

— Чего тебе?

— Я слышал, — сказал он. — Про липу.

— И что ты слышал?

— Что её под мост.

Он стоял и переминался.

— Ты есть хочешь? — спросила я.

— Хочу.

— Хлеб в углу, мёд на полке. Горшки не бить — мне бить не на что.

Он сгрыз половину каравая. Я смотрела, как он ест, и думала о том, что в этом городе за еду работают, и что я тоже когда-то так пришла к одной старой бортнице, и что та меня накормила и ни о чём не спросила.

— Заряна.

— М.

— А куда пчёлы денутся, если липу под сруб?

Вот так: ребёнок спросил то, чего не спросил ни Косма, ни Бурмило, ни староста.

— Не знаю, — сказала я. — Умрут, наверное.

— Ага, — сказал Ждан и вытер рот рукавом. — Я тогда к тебе пойду.

— Куда?

— В подручные. За хлеб, — сказал он. — Я на дерево залезу. Мне вон двенадцать, я легче тебя.

Я засмеялась. Впервые за день.

— Тебе двенадцать, — сказала я. — Ты на путец с сорока саженей вниз смотреть будешь через надзора.

— А с чего ты взяла, что ты надзор? — сказал Ждан.

Я посмотрела на него и поняла, что не знаю, что сказать.

Ночью я вышла из лабаза и пошла к броду.

Кудлай шёл рядом, не брехал. Он знает, куда мы идём: мы ходим туда с тех пор, когда дед ещё был дома.

У липы я остановилась и приложила ладонь к коре, а потом ухо.

Внутри гудело.

Я слушала долго, минуту, две.

И вот тут я поняла вещь, которую мне не хотелось понимать.

Гул в липе был ровный, усталый, как дыхание у человека, которого разбудили слишком рано. Голос, который я слышала в четыре года, звучал выше и задиристее. Теперь он был ниже — и, главное, он был не для меня. Он не подстраивался. Раньше, когда я подходила к борти, гул менялся: делался чуть урчащим, как будто улей отвечал. Теперь он шёл ровно, никак.

Как будто я пришла в дом, где меня больше не знают в лицо.

— Ну и что, — сказала я вслух. — Ну и пусть.

Голос мой сорвался на первом «ну».

Я села на траву у дерева, и Кудлай лёг рядом и положил голову на лапы.

Три весны. Три весны я не подходила к этой борти.

В первую весну дед собрал сумку и ушёл к сыну в Заречье: сказал, что ему хватит лип и хватит меня. Ушёл и не вернулся, и это оказалось хуже любой другой беды, потому что про другую беду я хотя бы знала, как себя вести.

Во вторую весну я взяла долг у Бурмилы на четыре колоды и уехала работать на его дальнюю пасеку, где борти не в липах, а в привозных колодах, и где мёд качают насосом через трубу, и он пахнет медом так же, как сахарный сироп пахнет воском.

В третью я выплачивала.

Три весны. Пчёлы забывают голос за три весны. Это не поговорка, это правило: я его знала и всё равно не думала, что оно про меня.

Домой я вернулась в темноте.

В сенях стоял Ждан, которого я не звала, и спал на моём полушубке.

— Ты чего тут?

— А вы же не сказали, чтобы я ушёл, — сказал он.

— Я сказала тебе взять хлеб.

— И всё равно не сказали.

Я постояла, потом сказала:

— Ложись на лежанку. И утром пойдёшь со мной.

— Куда?

— К старосте, — сказала я. — Просить, чтобы липу не рубили.

Ждан сел на лежанке, и глаза у него стали как два фонаря.

— А они не согласятся, — сказал он.

— Не согласятся, — сказала я. — Поэтому я буду просить не так.

— А как?

— Ждать утра, — сказала я. — Утро умнее меня. Утром я придумаю, как — так.

Кудлай вздохнул, лёг на пороге и заснул, и я лежала в темноте и думала про три весны, про мост, про Косму с его палкой и про то, как тонко поёт улей, когда тебя не узнают.

Утро, правда, ничего не придумало.

Зато оно привело ко мне человека с воском.

Человек с воском пришёл в лабаз, когда солнце встало над Осиновым Грудом и в щелях заиграли пылинки.

— Заряна Коса? — спросил он.

— Я.

— Радим Светень. Свечной ряд.

Я знала свечной ряд. Я двадцать лет возила туда воск и знала всех, кроме этого.

— Вы у нас два года не были, — сказала я.

— Я два года не был, — согласился он. — Я был на Соли.

— Зачем?

— Варил свечи для соляных амбаров, — сказал Радим. — Там свеча должна гореть в мокром. У меня получилось.

Он сказал это без хвастовства, как сообщают, что река вскрылась.

— И что вам нужно? — спросила я.

— Воск, — сказал он. — Хороший. Не тот, что вы давали в третьем году.

Вот это было уже обидно.

— В третьем году я давала хороший.

— В третьем году вы давали воск, перетопленный два раза, — сказал Радим. — Он жёлтый и пахнет медом, а свеча из него идёт косо и заливает фитиль. Я его весь переварил в тот раз и всё равно потерял три долины.

Я стояла с ножом в руке, и в лабазе стало очень тихо.

— Радим Светень.

— Что?

— А вы знаете, почему он был перетопленный дважды?

— Потому что вы экономили.

— Потому что я брала воск с чужой пасеки, — сказала я. — У Бурмилы все рамки идут через сушилку, а сушилка у него тёплая, и воск из неё выходит уже тёмный. Я перетапливала его второй раз, чтобы он был хоть какой-то, а не тёмный. И я вам за это ничего не прибавила в цене.

Радим помолчал.

— А зачем вы брали у Бурмилы?

— Затем, что у меня долг Бурмиле. Двести сорок гривен.

Он посмотрел на полки, на круги воска, на Кудлая, на Ждана, который стоял в дверях и доедал вчерашний хлеб.

— А свой воск у вас есть?

— Есть, — сказала я. — Своих бортей у меня пять. С них воску выходит пуд с четвертью. Мне надо четыре пуда на оброк.

— Значит, три пуда вы покупаете.

— Покупаю, — сказала я. — У Бурмилы.

Радим сел на лавку у двери и стал смотреть на свои руки.

— Я вам скажу, зачем я пришёл, — сказал он. — Я вам скажу прямо, и вы на меня не обижайтесь, а потом обижайтесь, если захотите.

— Говорите.

— Мне надо к Покрову сто двадцать свечей, — сказал он. — Это не на продажу. Это на переправу и в ночное: чтобы у паромщика было чем светить, чтобы на Старом Броде стояла свеча и люди не ехали вброд в темноте. Двадцать лет на броду стоял фонарь со свечой, и свечу ставил мой отец, а теперь он в Заречье живёт с сестрой, и свечу ставлю я.

— И что?

— А то, — сказал Радим, — что в этом году моста нет, льда нет, и до Покрова на броду будут ездить в темноте. И мне нужно сто двадцать свечей, которые не плывут.

Я села напротив.

— Хорошо, — сказала я. — У меня есть пуд воска, который я держала для себя. Он двойной очистки, я его варила с водой и с липовым углём, он белый.

— Белый?

— Светло-кремовый, — сказала я. — Если вам нужен белый, вам нужен не мой воск, вам нужен отбельщик.

— Мне нужен тот, который держит фитиль, — сказал Радим. — И ещё мне нужен тот, кто скажет мне правду про липу.

Мы посмотрели друг на друга.

— Вам Косма уже сказал? — спросила я.

— Косма мне сказал, что липа — это сорок брёвен, — ответил Радим. — И что если не будет моста, воск с левого берега будут возить вброд, как возили двадцать лет, и я каждую весну буду терять две долины, и свечи в Семиключье будут косые.

— А я вам скажу, — сказала я, — что если эту липу срубят, то у Семиключья не будет ни моста, ни мёда, потому что второго такого улья нет и не будет.

— Почему?

— Потому что мирской улей — это не пчёлы, — сказала я. — Маток можно купить, пчёл можно перегнать, колоды можно наделать. Улей — это место. У него своё место, и оно не переносится.

— Переносится, — сказал Радим. — Перегон.

В лабазе стало так тихо, что слышно было, как в углу капает воск с ножа.