Читать онлайн Роман Егоров - Место, где меня нет

Первый раз мне сказали, что я мог умереть, когда я был ещё слишком молод, чтобы услышать в этой фразе что-нибудь кроме лестного сообщения о собственном везении. Врач разглядывал снимок и говорил спокойно, почти равнодушно, словно обсуждал не мою возможную смерть, а техническую неисправность, которую удалось вовремя устранить. Я лежал перед ним совершенно живой, испытывал боль, хотел пить и почему-то чувствовал себя обязанным соответствовать торжественности момента. Видимо, после близкого знакомства со смертью человек должен немедленно понять что-нибудь важное о жизни. Я тогда ничего особенно важного не понял, зато запомнил четыре слова: «Вы могли не выжить».

Долгое время в них не было ничего странного. Люди постоянно говорят, что кто-то мог разбиться, утонуть, не проснуться после операции или опоздать с лечением на несколько часов. Такие фразы даже немного украшают биографию. Вчера ты просто ехал по дороге, сегодня уже «чудом остался жив», а через неделю рассказываешь эту историю друзьям с той спокойной уверенностью, которая появляется только у человека, заранее знающего финал. Смерть получает почётную роль почти случившегося события, после чего удаляется со сцены, а человек снова занят работой, деньгами, отношениями и прочими вещами, которые удивительно быстро возвращают себе статус самых важных в мире.

Я тоже вернулся к нормальной человеческой занятости. Работал, путешествовал, знакомился с людьми, расставался с теми, без кого ещё недавно не представлял будущего, менял планы и убеждения. Несколько раз любил окончательно, после чего обнаруживал, что окончательность обладает удивительной способностью заканчиваться. Какие-то решения казались судьбоносными и через несколько лет выглядели обычными поворотами дороги; другие принимались почти случайно, а потом выяснялось, что именно они изменили всё. Тело тем временем жило своей жизнью, терпеливо позволяя мне считать его собственностью, хотя с возрастом всё чаще напоминало об условиях аренды.

Потом произошло ещё одно событие, после которого я снова услышал знакомое: меня могло не быть. На этот раз меня зацепила сама формулировка. Я попробовал представить мир, в котором действительно не выжил, и без труда увидел больницу без себя, разговоры близких, документы, фотографии, похороны, людей, произносящих моё имя уже в прошедшем времени. Воображение услужливо построило убедительное продолжение, если не считать одной нелепости: при собственном отсутствии я всё время присутствовал тем, кто его представляет.

Вот здесь вопрос впервые перестал быть красивой игрой. Медицинская смерть вполне понятна со стороны: организм прекращает работать, это можно зафиксировать, измерить, засвидетельствовать. Но что такое моя смерть непосредственно для меня? Любой ответ мгновенно превращался в какое-то переживание — тьму, пустоту, тишину, отсутствие времени. Только тьму надо заметить, пустоту обнаружить, а о полном ничто вообще некому будет сообщить. Получалось, что я пытаюсь лично присутствовать при собственном отсутствии, а затем ещё собираюсь сделать из увиденного выводы. Ум умеет создавать задачи, в которых невозможность ответа аккуратно спрятана прямо в условии.

На этом месте можно было бы объявить человека бессмертным и почувствовать себя слегка посвящённым, но я уже знал цену слишком быстрым откровениям. Красивое объяснение иногда всего лишь красиво закрывает вопрос. Поэтому я ничего не решил и продолжил жить, что в подобных ситуациях вообще довольно практично. Жизнь прекрасно возвращает философа на землю: достаточно сорвавшейся поездки, боли, неприятного письма или разговора, после которого весь внутренний порядок оказывается временной конструкцией. Если вечность и существует, она удивительно плохо приспособлена для бытового использования: счета приходят вовремя, старые обиды не исчезают сами, а понедельник остаётся понедельником независимо от глубины метафизических подозрений.

Однако однажды в поезде мысль повернулась другой стороной. Я смотрел на небольшие станции, исчезавшие за окном раньше, чем их названия успевали приобрести для меня хоть какое-то значение. В соседнем кресле спал мужчина, напротив женщина читала книгу и перелистывала страницы с выражением, будто автор лично виноват в задержке состава. Мне вдруг стало очевидно, что моя смерть для каждого из них могла бы стать совершенно реальным событием: кто-нибудь позвал бы проводника, поезд задержали, позже появились бы звонки, решения, чужие воспоминания. Моё отсутствие продолжило бы жить в переживаниях других людей, тогда как для меня самого никакой доступной точки «после» по-прежнему не находилось.

Именно это различение оказалось важнее всех разговоров о загробных мирах. Смерть другого я знаю как собственное переживание утраты. Человек исчезает из доступной мне жизни, оставляя номер телефона, вещи, привычки, места, где мы были вместе, и странную инерцию внимания, которое ещё долго обращается туда, откуда больше не приходит ответ. Что происходит для самого ушедшего, мне неизвестно. Постепенно я перестал считать незнание недостатком и начал подозревать, что оно указывает на границу самой точки зрения: чужое отсутствие можно пережить, своё — нет.

После этого привычная картинка жизни как линии тоже стала выглядеть менее надёжно. Мы рисуем начало, протяжённость и конец, раскладываем между ними детство, зрелость, достижения, потери и будущую смерть, будто смотрим на собственное существование уже снаружи. В непосредственном опыте всё устроено иначе. Прошлое сейчас доступно только памятью, будущее появляется в виде ожиданий и предположений, а происходящее всегда обнаруживается здесь, сколько бы календарей ни окружало человека. Схема удобна, но удобство ещё не делает взгляд внешнего наблюдателя нашим реальным положением.

И тут вопрос о смерти неожиданно превратился в вопрос о том, кто именно собирается умереть. Ответ «я» казался очевидным, пока я не попытался разобраться, что скрывается в этом коротком слове. Тело изменилось, взгляды несколько раз перестраивались, желания приходили и уходили, многие воспоминания поблекли, а часть прошлого сохранилась, вероятно, в значительно более литературной редакции, чем события происходили на самом деле. Память вообще замечательный редактор: лишнее удаляет, важное переставляет местами, неудобное смягчает, а затем выдаёт готовую версию как документальную хронику.

Если бы меня нынешнего посадили за один стол с тем человеком, которым я был в двадцать лет, мы вряд ли быстро признали бы друг в друге единомышленников. Возможно, разговор закончился бы спором, и каждый ушёл бы с убеждением, что второй пока многого не понимает. Тем не менее оба без колебаний назвали бы себя одним именем. Имя прекрасно скрепляет совершенно разные версии человека и создаёт ощущение непрерывности там, где внутри постоянно что-то меняется. Чем внимательнее я смотрел на того, кого собирался спасать от смерти, тем труднее становилось понять, кому именно предназначено бессмертие.

Тогда впервые появилась мысль, которая оказалась для меня важнее самого вопроса о продолжительности жизни. Всё, что я привык считать собой, менялось прямо внутри существования, не дожидаясь никакой смерти. Одни качества исчезали, другие проявлялись, прежние убеждения становились смешными, знакомый образ себя периодически разваливался после одного события. Получалось, что человек способен годами бояться окончательного исчезновения того, что и без того никогда не оставалось неизменным.

На этом месте особенно легко придумать вечную сущность, спрятанную где-то за личностью, и почувствовать приятное облегчение. Я решил не торопиться. Мне уже случалось принимать удачную формулировку за понимание, поэтому вместо нового объяснения я попробовал внимательнее посмотреть на сам процесс изменений. Что происходит, когда приходит боль, появляется мысль, всплывает воспоминание, меняется настроение или рушится очередное представление о себе?

Оказалось, что при всей изменчивости содержания каждое состояние каким-то образом становится известным. Боль можно заметить, мысль — обнаружить, перемену настроения — почувствовать, а разрушение прежней уверенности иногда вообще видно особенно отчётливо. Даже фраза «я ничего не понимаю» сначала должна появиться в переживании, иначе непонимание не станет проблемой. Мир способен за один телефонный звонок превратиться в совершенно другой, хотя дома, дороги и деревья останутся на месте, но сама перемена всё равно обнаруживается.

Позже я стал пользоваться словом «осознавание», хотя до сих пор отношусь к нему осторожно. Слова такого рода быстро обзаводятся почитателями, толкователями и специалистами по правильному произношению, после чего живое указание превращается в очередную вывеску. Мне важнее был сам факт: всё, что я способен назвать собой или миром, уже каким-то образом проявлено в переживании. Мысли замечаются, ощущения чувствуются, прошлое вспоминается, будущее представляется. Даже внутреннего наблюдателя, если попытаться его вообразить, можно превратить в очередной объект внимания, после чего немедленно возникает вопрос о том, кто заметил уже его.

Я тогда ещё не понимал, куда ведёт эта тропа, и сейчас не уверен, что у неё вообще есть место назначения. Чем дальше продолжалось путешествие, тем менее убедительной становилась мысль, будто где-то впереди лежит окончательный ответ, который позволит закрыть тему и спокойно заняться чем-нибудь другим. Возможно, стремление получить последнюю формулу — всего лишь ещё одна попытка ума обезопасить себя от открытости происходящего. Объяснённая тайна переносится значительно легче, даже когда объяснение пришлось придумать.

Поэтому этот рассказ не является доказательством бессмертия. Я не знаю, сколько раз мог умереть, существуют ли какие-то иные версии моей жизни, одна ли у всех реальность и имеет ли смысл говорить о мире независимо от того, кто его переживает. За годы у меня накопилось немало предположений, большую часть которых пришлось оставить по дороге. Одно наблюдение оказалось упрямее остальных: всякий раз, когда обстоятельства обещали окончание, следующим доступным мне фактом снова становилось продолжение — потолок больничной палаты, дорога за окном, голос человека рядом, утренний свет, боль или совершенно прозаическое желание поесть. Иногда я ждал великого откровения, а получал расписание процедур. Видимо, вечность, если она существует, не считает себя обязанной соблюдать жанр.

С годами я стал осторожнее произносить «я понял». Слишком часто это означало лишь то, что уму удалось подобрать удобное объяснение и временно перестать беспокоиться. Моё путешествие началось с невозможности обнаружить собственное отсутствие, но довольно скоро стало ясно, что смерть была лишь дверью в совсем другой вопрос. Гораздо интереснее оказалось посмотреть на того, кто всё это время называл себя мной, а затем заметить само присутствие, внутри которого и смерть, и жизнь, и этот самый «я» вообще становятся чем-то известным.

Я всё ещё здесь. Раньше главным в этой фразе казалось то, что жизнь каким-то образом продолжилась. Теперь меня куда больше занимает, что именно позволяет заметить её продолжение.