Неверморе - страница 5

Дальше они заговорили разом, я запуталась в словах:

– Да быть того не может!

– Так, господа хорошие, мы что, правда той книжке верим?

– А зачем же иначе мы сюда пришли?

– Слушайте, ну погода здесь, конечно…

И снова я могу реконструировать: старик-букинист, он же библиотекарь универа, в одной из наших горных книг (он таскал их домой, хоть это и нельзя) нашел подробное описание наших дней милости; за неимением более подходящих кандидатур отправился к заведующей учебной частью – одной из первых волонтеров универа и первых его сотрудников, в мои времена она уже уйдет на пенсию, и я так и не успею поблагодарить за ту попытку; заведующая, всю жизнь работавшая в школе, тут же решила, что, раз ребенка где-то там приносят в жертву, значит тем самым нарушают его право на образование; и все они отправились к нам – выяснять и проверять. Приметы местности, я думаю, совпадали, насколько возможно, даже наши проводники с их манерой присоединяться незаметно и некоторое время изображать не то разбойников, не то как будто бы случайных спутников вряд ли изменились с тех пор, как книга была напечатана и угодила к старику. Или, быть может, это были записи от руки? Не важно – я могу представить и саму лавку, где книг всегда, всегда чуть больше, чем могут вместить стеллажи, и стопки только что прибывших перевязаны веревками; я вижу чашку на стойке, белую с золотым ободком, старик полжизни думал: «Надо бы ее сменить» – и так и не собрался; я знаю даже, что кофейную гущу из этой самой чашки он вымывал каждый день только под вечер, а до тех пор кружка так и стояла, белая с коричневым и золотым.

Я вижу очень даже много ненужных подробностей: как старик входил в основной корпус не спеша, присматриваясь – достойно ли это здание его открытий; как прочитал чье-то случайное сочинение, вывешенное на доске почета и уже покосившееся, свисающее на одной булавке; как разбирал расписание, шевеля губами. В его годы таких предметов не преподавали.

Я вижу, как старик, в своей сплющенной кепке в мелкую клетку, все-таки добирается на второй этаж и стучит в кабинет заведующей – не спеша, медленно и веско; на двери кабинета, на единственной из всех – не надпись и не табличка, а позолоченные буквы.

Я вижу, как сама заведующая выныривает из папок с личными делами и вспоминает, что еще не обедала и что нужно поговорить с такой-то, чтобы не увольнялась, и что скоро середина осени, а это значит – праздник, ну конечно же, нужно же провести мероприятия; ее мысли куда более путаные, она скачет с домашних дел на универские и обратно; но, когда старик, опустившись в пухлое кожаное кресло, спокойно предлагает ей отправиться не просто в морок, а еще и в горы, – очень серьезно уточняет, зачем именно.

Вот только этого ей не хватало; эти дикари ведь и приписаны-то вовсе не к ее району; неужели никто не посещает школу? Что там, семейное обучение? Она не сразу слышит именно про жертву, сначала судорожно соображает, что же там за дыры в статистике и как сборщики данных могли настолько ошибиться, упустить целое селение, а то и несколько; я не уверена, что наши горы вообще пускали каких бы то ни было сборщиков данных, тем более с той стороны. Она прикидывает: сколько могли внести наугад, как теперь это проверять? Она вздыхает: почему именно я? Но руководству выше не докладывает и на подчиненных тоже ничего не спихивает. Она могла бы обратиться за командировочными, – может, ей проспонсировали бы хотя бы путь уже по этой стороне, до самых гор, тогда еще почти не умели ходить напрямую, искали места; и можно было бы ночевать в гостиницах получше, требовать дополнительные шерстяные одеяла и угощаться сидром; но она много лет работала в учебных заведениях, она привыкла, что ей достаются самые разные обязанности, напрямую к ней не относящиеся, и в голове (мигрени с четверга по пятницу каждую четную неделю месяца) намертво выжжено: я отвечаю за детей. Уже не важно за каких: своих ли (учеников или студентов, как и было в универе), чужих ли (она из тех, кто сделает замечание на улице – и ребенку, и взрослому, смотря кто ведет себя менее подобающе). Поэтому, когда старик еще разок спокойно, обстоятельно ей объясняет: да, нужно пойти в горы; нет, шум поднимать нельзя, иначе горы не пропустят чужаков; нет, что делать – доподлинно неизвестно, можно добраться до места и хотя бы уточнить, – она сперва соображает, что так и не предложила ему ни чая, ни печенья из запасов, а потом соглашается. Она должна узнать, в чем дело, должна навести порядок и обернуться должна быстро: остальная жизнь не ждет. Я уже даже вижу, где они останавливались до того, как начать подниматься к нам, – некрашеные стены, пахнет сыростью, зато на стойке в банке кофейные зерна – грызите, дорогие гости, сколько захотите.