Читать онлайн Вадим Кучеренко - Ошибка волхва

В это утро Перун поссорился с женой, приревновав её к Велесу.

Прекрасная Дива-Додола, богиня благодатного дождя, плодородия и молодости, по своей натуре была своенравной. Не случайно она покровительствовала девушкам, их забавам, песням, играм, гаданиям и тайнам. И потому она частенько забывала о том, что Перуна страшатся все остальные боги, считая его лишь своим мужем, которому когда-то пришлось добиваться её расположения и согласия выйти за него замуж. Она не стала оправдываться перед ним, и Перун ушёл от неё, будучи вне себя от ярости.

Как всегда, когда он был зол, по всей земле оглушительно гремел гром, сверкали молнии, поджигая леса, бурные реки выходили из берегов, затопляя равнины и смывая человеческие жилища. Но всего этого ему было мало. Он должен был на кого-то излить своё раздражение.

Однако Перун не знал, кого выбрать в жертву. Поэтому он призвал Индру, которого считал не только своим помощником, но и соратником после того, как тот помог ему одолеть Скипер-Змея, ужасное чудовище, порождённое самой тьмой и лишённое живой души.

- Меня перестали уважать, - пожаловался Перун. – Жена дерзит, Велес крадёт мой скот, люди всё реже приносят мне жертвы и почти не курят фимиам. Я предвижу, что скоро даже милая старушка Дрёма начнёт исподтишка смеяться надо мной. И будет нашёптывать засыпающим людям на ухо, что я уже не воин, а пастух. И что тогда делать?

Иссечённое шрамами лицо Индры оставалось невозмутимым. Старый воин был мудр и хладнокровен, не случайно другие боги доверяли ему своё священное оружие, чтобы Индра прятал его в одному ему известном тайнике. Иногда боги бывали импульсивны и вспыльчивы, не могли совладать с собой. И эта предосторожность уберегла многих из них от безрассудных поступков, в которых они позже могли раскаяться. Но сейчас Индра знал, что если начать возражать Перуну, то будет только хуже. Поэтому он молчал, выжидая, когда Перун выплеснет свой гнев и успокоится. Так всегда было прежде.

Однако сегодня невозмутимость и молчание Индры только сильнее распаляли Перуна. Метнув молнию в заснеженную верхушку горы, зябко кутающуюся в облака, бог-громовержец прогрохотал:

- Мне нужна война, Индра! А лучше сразу несколько. Пусть потоками льётся кровь, гибнут армии, исчезают с лица земли государства и народы. Только это может унять мою досаду.

И уже намного тише, едва слышно, он с горечью вымолвил:

- И примирить с мыслью, что Дива-Додола любит меня уже не так сильно, как прежде.

- Как скажешь, повелитель, - покорно сказал Индра, который и сам всегда был не прочь повоевать при случае. – То, что ты желаешь, легко осуществить.

- Вот как? – не смог скрыть удивления Перун, в отличие от своего помощника редко общавшийся с людьми. – Ты в этом уверен?

Индра кивнул.

- Люди предпочитают войны переговорам, - убеждённо проговорил он. - Убивать им проще, чем мирно беседовать. Надо только подкинуть в их головы мысль, что война – это единственное средство, которое у них осталось для достижения своих целей.

- Это нелепо, - буркнул Перун. – Но мне по душе.

- И в этом нам как раз может помочь старая перечница Дрёма, - жёстко проговорил Индра, который недолюбливал добрую старушку с мягкими, ласковыми руками, воплощавшую в себе умиротворение ночи. – Своё сновидение человек примет за волю богов, и не станет ему противиться. Или он решит, что это его собственная идея, порождённая долгими раздумьями. Но результат один.

- Хорошо, - нетерпеливо махнул рукой Перун. – Мне всё равно, как ты это сделаешь. Но учти – я долго ждать не буду. Война мне нужна немедленно!

- Война начнётся быстрее, чем ты успеешь глазом моргнуть, - сказал Индра. – И не одна, как ты того желал, повелитель.

Он почтительно поклонился и ушёл.

Индра не солгал и безукоризненно исполнил приказание. В одно мгновение, если считать по небесному времени, люди прервали свои мирные дела и, к вящей радости Перуна, начали воевать между собой, славя его и призывая себе на помощь. И вскоре бог-громовержец начал думать, что уже к концу этого дня его раздражение уймётся, и он даже сможет простить свою строптивую, но обожаемую жену, красавицу Дива-Додолу…

Но небесное время отличается от земного. Для богов прошлое, настоящее и будущее человечества заключено в моменте. Один их день или час или минута для людей длится тысячу лет, а, быть может, и дольше…

После того как княжеская дружина выступила в военный поход на Новгород, городище заметно обезлюдело. Как следствие, захирела торговля. Теперь мало кто заходил в лавки купца Доброжира, где он продавал пушнину, включая наиболее ценные меха куницы и белки, а также не менее дорогой воск, из которого делали свечи для освещения теремов. Иссяк главный источник его доходов. Намного реже горожане стали покупать кожу и льняные ткани, не говоря уже об оружии и кольчугах. Даже экзотические заморские товары – шёлковые ткани, доставляемые из самой Византии, восточные приправы и пряности, вино в дивных амфорах, - не пользовались спросом.

И только отец Неждан, представлявший в своём лице Православную церковь, покровительствующую русским купцам, а заодно контролирующую их честность, заходил, как прежде, несколько раз на дню, дотошно проверяя правильность весов и мер. Уходил он, как правило, не с пустыми руками. Доброжир щедро оделял его мёдом и воском, не столько жертвуя на нужды церкви, сколько оплачивая аренду подвальных помещений храма, в которых он хранил свой товар, а заодно и всю торговую документацию. Несмотря на то, что по вере своей он был язычником, купец хорошо понимал, что лояльность церкви дорогого стоит, особенно когда ведёшь торговые дела не только с Киевом и Новгородом, крупнейшими центрами международной торговли, но и напрямую с Европой, Скандинавией, Средней Азией и арабскими странами.

Каждый вечер Доброжир подсчитывал убытки, к которым он, тяжко вздыхая, относил и неполученную прибыль с продажи товаров. И только мысль о том, что рано или поздно княжеская дружина, захватив и разграбив Новгород, вернётся с богатой добычей, и всё возвратится на круги своя, помогала ему преодолевать уныние и подпитывала надежду на будущее. Немалую роль в этом играло и предвкушение скорой трапезы.

Возвращаясь домой из торговых рядов, где он проводил весь день, купец Доброжир любил вдосыть, до отвала, поесть. Он был высок ростом и дороден телом, даже немного тучен, но своё пристрастие к обильным трапезам оправдывал не этим, а неустанными трудами и заботами. Поглаживая себя по объёмистому животу, Доброжир часто благодушно приговаривал: «Кто усердно трудится, тот и сыт по заслугам». Желающих оспорить это утверждение на вид могучего, сродни былинным богатырям, купца, как правило, не находилось.

И в этот вечер, как обычно, стол в его тереме ломился от яств. В большой серебряной чаше дымилась каша из сарацинского пшена с мясом, щедро приправленная конопляным маслом. Добавленный в кашу мёд придавал ей особенный аромат. Вокруг чаши, словно малые суда, обступившие флагманское судно, теснились многочисленные металлические блюда, полные дичи, запечённых кур, разной рыбы, икры, красной и чёрной, пирогов с мясной начинкой, расстегаев и кулебяк.В высокие оловянные кубки был налитмедовый взвар с добавлением корицы и мускатного ореха. Всё свидетельствовало о том, что домочадцы хозяина ждали и постарались на славу, чтобы угодить ему. Казалось, самый притязательный вкус не смог бы найти к чему придраться. Однако Доброжир, войдя в горницу и окинув взглядом украшенный искусной резьбой массивный дубовый стол, заставленный блюдами и чашами, нахмурился.

- Яромила! – крикнул он так зычно, что в окнах задрожали слюдяные пластины, скреплённые металлическими плашками.

Однако ему пришлось подождать, прежде чем в горницу вошла дебелая чернавка с красными, как спелое яблоко, тугими щеками. Приглядевшись, можно было заметить, что покрасневшими были и белки её глаз и даже кончик носа. Судя по этим признакам, а также по припухшим векам, женщина только что плакала, вытирая глаза концами наброшенного на голову платка. Вероятно, именно поэтому она не сразу откликнулась на зов хозяина, испытывая его терпение, а сейчас стояла, опустив голову, и молчала из опасения, что её может выдать предательски дрожащий голос. Однако разгневанный Доброжир не заметил ничего этого и сурово спросил, показывая на стол:

- А где овсяный кисель?

Овсяный кисель был любимым напитком его дочери, которая после смерти жены стала для купца единственной в жизни радостью и отрадой. Обычно и сама Добродея встречала отца уже на пороге горницы и неизменно трапезничала с ним, заботливо подкладывая ему на тарелку самые лакомые кусочки и слушая его обстоятельный пересказ событий минувшего дня. Но сейчас её не было, как и кубка с киселём. И это так поразило Доброжира, что он растерялся и только потом спросил о том, что его волновало по-настоящему:

- И почему я не вижу самой Добродеюшки, моей обожаемой дщери?

Некоторое время в просторной комнате, украшенной цветастыми плетёными ковриками на полу и искусно вырезанными по стенам картинами, сюжетами которым служили различные звери и птицы, царило гнетущее молчание. Потом чернавка глухо ответила:

- Она занята.

- И каким же таким важным делом занята Добродея, что не может выйти к своему тятеньке? – спросил до крайности изумлённый купец, не зная, как ему реагировать на подобное известие.

Яромила протяжно всхлипнула, не сдержавшись, и горестно проговорила:

- Шьёт погребальную одежду.

Услышав это, Доброжир почувствовал, что ноги отказываются служить ему, и, чтобы не упасть, он опустился на деревянную лавку, едва не переломив её своей тяжестью. Переведя дух, он только и смог вымолвить:

- Для кого?

- Для кого же ещё? – с удивлением посмотрела на него чернавка. – Знамо, что для себя. Аль позабыл ты, батюшка, что на днях потеряла она свово суженого, славного витязя Ратибора?

Как мог Доброжир забыть о том, что принесло его любимой дочери великое, неиссякаемое горе! Не только он, но все в городище знали, что Ратибор, пренебрегая старинными преданиями и суеверием, вошёл в пещеру в горе, называемую Перст Чернобога, тем самым прогневав мстительного языческого бога. Разозлившись, Чернобог сотряс гору, вызвав каменную лавину. И Ратибор оказался погребённым навеки в ужасной гробнице. Об этом поведал старый ратник Тишило, посланный княжеским воеводой Гостомыслом на поиски пропавшего Ратибора. Сам Гостомысл сообщил эту печальную весть его дочери перед тем, как уйти со своей дружиной в поход на Новгород, оказав ей невиданную честь. Но если бы Доброжир мог, он отказался бы от этой чести и вычеркнул бы из летописи жизни тот злосчастный день, когда его невинная Добродеюшка встретила Ратибора и полюбила добра молодца на свою беду…

- Так ведь не были они венчаны, - обескураженно проговорил Доброжир. – Не жена она Ратибору, чтобы носить по нему траур.

- Вот сам и скажи ей это, батюшка, - посоветовала, сморкаясь в кончик платка, Яромила. – Меня она и слушать не хочет. Я ей уж и то говорила, что сорок дней родственники покойного носят то платье, в котором их застало известие о его смерти, и только потом одеваются в траурные одежды. А она немедля потребовала домотканую материю, чтобы сшить рубаху с длинными рукавами и сарафан белее снега. Похоронить же себя велела в наряде невесты…