Песнь Перна - страница 3



На следующее утро ничто даже не напоминало о недавнем шторме. Небо сияло голубизной, море успокоилось. Погребальная ладья застыла у причала в Корабельной пещере. Тело Петирона, завернутое в ткань синего цвета, цвета цеха арфистов, лежало на наклонной доске. Весь рыболовный флот Полукруглого и большинство лодок моряков вышли вслед за весельной ладьей в открытое море и взяли курс на Нератскую впадину. Менолли, сидевшая на носу ладьи, затянула погребальную песнь. Ее сильный чистый голос, летя над волнами, доносился до судов Полукруглого. Гребцы, налегая на весла, подхватили припев.

Прозвучал последний аккорд – и Петирон обрел вечный покой в бездонной пучине. Поникнув головой, Менолли выпустила из рук барабан и палочки. Их унесла набежавшая волна. Разве сможет она прикоснуться к ним снова – ведь они сыграли Петирону прощальную песню… С тех пор как умер старый арфист, Менолли сдерживала слезы. Она знала, что погребальную песню придется петь ей, а разве можно петь, если горло сжимают рыдания? Теперь слезы потекли по ее щекам, смешиваясь с морской пеной, и всхлипам Менолли вторили негромкие команды рулевого.

Петирон был для нее всем – другом, союзником, наставником. И сегодня она пела от всего сердца, как он ее учил. «Петь надо сердцем и нутром», – любил повторять он. Может быть, Петирон слышал ее песню там, куда он ушел?

Девочка подняла взгляд на прибрежные скалы, на белую полосу песка, зажатую между двумя полукружиями бухты. За последние три дня небо выплакало все свои слезы. В воздухе похолодало. Свежий ветер пробирал даже сквозь плотную кожаную куртку. Менолли поежилась. Там, внизу, где сидят гребцы, наверное, теплее. Но девочка не тронулась с места. Она ощущала ответственность, налагаемую почетной ролью, – ей следовало оставаться на месте, пока погребальная ладья не коснется каменного причала Корабельной пещеры.

Отныне Полукруглый холд станет для нее совсем чужим. Петирон так старался дожить до тех пор, пока ему пришлют замену. Старый арфист не раз говорил Менолли, что не дотянет до весны. Он отправил мастеру Робинтону письмо, в котором просил срочно прислать нового арфиста. И еще он сказал Менолли, что послал мастеру-арфисту две ее песни.

– Разве женщины бывают арфистками? – спросила она тогда Петирона, вне себя от робости и изумления.

– Абсолютный слух встречается у одного из тысячи, – как всегда уклончиво отвечал старик. – И только один из десяти тысяч способен сочинить пристойную мелодию с осмысленными словами. Будь ты парнем, все было бы совсем просто.

– Но ведь я девочка, и с этим ничего не поделаешь.

– Из тебя вышел бы отличный крепкий парень, – не слушая ее, продолжал Петирон.

– Что плохого в том, что из меня выйдет отличная крепкая девушка? – полунасмешливо, полусердито осведомилась Менолли.

– Ничего. Разумеется, ничего, – улыбнулся Петирон, похлопывая ее по руке.

Менолли кормила старика обедом – его пальцы так чудовищно распухли, что он не мог удержать даже самую легкую деревянную ложку.

– Мастер-арфист – справедливый человек, с этим не сможет поспорить никто на Перне. Он меня послушает. Он знает свои обязанности, а я, в конце концов, один из старейшин цеха и стал им раньше его. Все, чего я от него хочу, – чтобы он тебя прослушал.

– Так ты правда послал ему те песни, которые велел мне записать на вощеной дощечке?

– Конечно правда. Поверь, детка, я сделал для тебя все, что мог.