Письма страсти - страница 2

Вы говорите, что мой образ для Вас реален. Мне страшно это признавать, но то же самое происходит и со мной. Я ловлю себя на том, что в течение дня мысленно веду с Вами диалоги, спорю, соглашаюсь, задаю вопросы. Вы становитесь... присутствием. Тенью с собственным голосом. И этот голос мне нравится. Он спокойный, умный и какой-то... очень цельный.

Я много работаю с текстами, с чужими эмоциями. И давно уже научилась отличать искренность от литературного приема. Ваши слова звучат искренне. И за это им – ценой.

Алёна».

Она нажала «отправить» с чувством, будто прыгнула с обрыва в темную воду. Было и страшно, и невероятно освежающе. Она позволила себе быть уязвимой. Она призналась в том, что он для неё значит. Теперь всё зависело от него.

Ожидание было мучительным. Она проверяла почту каждые пятнадцать минут, не в силах заняться ничем другим. Мурчик, почуяв её беспокойство, терся о её ноги, требуя ласки, но она лишь автоматически гладила его по голове, не отрывая взгляда от экрана.

Ответ пришел только глубокой ночью. Она уже собралась ложиться спать, решив, что, возможно, перегнула палку и спугнула его своей откровенностью. Но ноутбук, переведенный в спящий режим, вдруг вспыхнул, оповестив о новом письме. Сердце ёкнуло. Рука дрогнула, когда она открывала сообщение.

Текст был длиннее предыдущих.

«Алёна,

Я получил Ваше письмо и несколько часов не мог заставить себя ответить. Перечитывал его снова и снова. Боялся, что любой мой ответ будет недостоин той открытости, которой Вы поделились со мной. Вы прыгнули с обрыва, и я... я должен прыгнуть вслед. Или отступить. Отступать я не хочу.

Вы спрашиваете, как я угадал про кота. Не знаю. Интуиция? Или просто образ идеального, на мой взгляд, вечера: тишина, уютный свет настольной лампы, чашка чая и верный, молчаливый зверь рядом. Я всегда представлял себе такой вечер, но... он всегда был безликим, лишенным главного – собеседника. Теперь у этого образа есть лицо. Ваше. Пусть и смутное, неясное, сотканное из догадок и интонаций Ваших писем.

Меня зовут Максим Орлов. Мне тридцать четыре года. Я архитектор. Живу в Санкт-Петербурге, в старом доме на Васильевском острове. Мой рабочий стол и правда деревянный, огромный, достался мне от деда. За окном – невская акватория и крыши. И да, за этим столом я и пишу Вам сейчас, глядя на огни порта и думая о Вас.

Я понимаю, что нарушаю все неписаные правила анонимной переписки. Мы не должны были знать друг о друге так много. Это разрушает магию. Но после Вашего письма я больше не хочу магии. Я хочу реальности. Даже если эта реальность ограничивается лишь нашими словами.

Вы сказали, что мой голос для Вас цельный. Это самое большое compliment, который я когда-либо получал. Потому что последние несколько лет я сам чувствовал себя расколотым надвое. Одна часть – успешный архитектор, который ходит на встречи, делает проекты, получает премии. Другая... другая часть – это молчаливый наблюдатель, который смотрит на мир из-за толстого стекла и не может до него докричаться. Вы стали тем, кто постучал по этому стеклу. И оно, кажется, дало трещину.

Простите за это многословное и сумбурное исповедь. Я не требовал и не ждал от Вас подобных откровений в ответ. Просто... просто мне нужно было, чтобы Вы это знали.

Твой Максим».

Алёна сидела, не двигаясь, сжимая в руках телефон, на экране которого горели его слова. Максим Орлов. Архитектор. Санкт-Петербург. Деревянный стол. Огни порта. Он существовал. Он был не абстрактным «Максимом», а человеком с именем, профессией, адресом. И он был так же одинок, как и она. Так же чувствовал себя за стеклом.