Читать онлайн САМСОН ГЕЛХВИДЗЕ - ПОСЛЕДНЯЯ КЛЯТВА – (роман)

ПОСЛЕДНЯЯ КЛЯТВА – (роман)

Исторический роман о трёхстах арагвинцах

Перед рассветом

Ночь перед большим сражением редко бывает похожа на ночь. В ней нет привычного покоя, нет той тишины, которая приходит в дома после долгого трудового дня. Даже ветер, спускающийся с гор, словно чувствует приближение беды и движется осторожнее, касаясь травы и камней, не решаясь нарушить тяжёлое молчание земли.

В ту ночь над Крцанисским полем стоял сырой сентябрьский туман. Он стелился низко, цеплялся за склоны, прятал дороги и ложбины, а вдали, за темнеющими холмами, мерцали редкие огни огромного войска. Там, где ещё недавно паслись стада и путник мог спокойно остановиться у ручья, теперь стояли люди, готовые утром убивать друг друга.

Оттуда, с юга, приближалась армия Ага-Мохаммед-хана. Её движение уже нельзя было принять за очередной набег или угрозу, после которой враг повернёт назад. Шах шёл на Тифлис, и на этот раз его намерение было ясно каждому, кто умел читать не только слова посланников, но и следы конских копыт на дорогах.

Грузинское войско было несравненно меньше. Людей не хватало, оружия тоже, а надежды, на которые ещё недавно рассчитывали в царском дворце, одна за другой исчезали. Но за спинами тех, кто собрался у Крцаниси, находилась столица. Там жили их матери, жёны и дети, там стояли храмы, в которых крестили младенцев и отпевали стариков, там на узких улицах ещё звучали голоса торговцев, спорили соседи, возвращались домой уставшие ремесленники.

Тифлис не был для них просто городом. Он был домом, который нельзя было отдать без борьбы.

Неподалёку от одного из небольших костров сидели несколько горцев. Их одежда была запылена дорогой, на ремнях висели кинжалы, рядом лежали ружья. Они пришли из мест, где река Арагви пробивалась между крутыми склонами, где каждый знал цену гостеприимству, крепкому слову и мужской чести. В столице их называли арагвинцами.

Сколько их было в действительности, теперь уже трудно установить с точностью, достойной строгого исторического исследования. Но память народа сохранила за ними имя трёхсот — число, ставшее символом целого отряда и его жертвы.

Самый молодой из сидевших у костра, широкоплечий парень с ещё не до конца оформившейся бородой, долго смотрел на угли. Он был из тех, кто обычно не торопится говорить о своих чувствах, но этой ночью молчание давалось ему особенно тяжело.

— Как думаешь, Гиви, — наконец произнёс он, — они действительно придут с рассветом?

Старший воин поднял голову. На его лице, изборождённом морщинами, отражался огонь.

— Они уже пришли, Леван. Просто пока не видны.

— А если нас не хватит?

Гиви не ответил сразу. Он протянул руки к костру, словно хотел согреть не пальцы, а что-то внутри себя.

— Нас никогда не бывает достаточно, когда на родную землю приходит чужое войско. Но иногда достаточно того, что люди не разбегаются.

Молодой воин опустил глаза. Под курткой, у самого сердца, лежал маленький тканый мешочек, который перед дорогой дала ему мать. В нём была горсть земли из родного двора. Он не знал, зачем взял её с собой, но с тех пор ни разу не расставался с этим мешочком.

— Мать просила меня вернуться, — сказал он. — Сказала, что отец не переживёт, если и меня потеряет.

— У тебя есть отец?

— Есть. Старый уже. В прошлом году едва поднялся после болезни.

— Тогда тебе тем более нужно помнить, ради чего ты здесь.

Леван поднял глаза.

— Ради него?

— И ради него. Ради матери. Ради тех, кто остался в наших ущельях. Ради тех, кто сейчас спит в Тифлисе и не знает, что завтра может проснуться в другом мире.

С другого конца стоянки донёсся негромкий разговор. Кто-то проверял кремниевое ружьё, кто-то поправлял ремень, кто-то молился, не поднимая головы. В стороне двое мужчин делили последнюю лепёшку. Один отламывал кусок поменьше, второй сердился и требовал, чтобы товарищ не притворялся сытым.

Жизнь продолжалась даже здесь, на пороге смерти. Люди думали о хлебе, о холоде, о доме, о тех, кому обещали вернуться. И, возможно, именно поэтому их предстоящая жертва была так страшна: они не искали смерти и не мечтали о славе. Они хотели жить.

Но отступить означало оставить без защиты тех, кого они любили.

Неподалёку прошли царские посланники. Их лошади устали, лица были напряжены. Один из всадников остановился возле костра и спросил, все ли готовы к утру. Гиви поднялся.

— Мы готовы.

— Царю нужны люди, которые удержат позиции. Необходимо выиграть время, чтобы остальные части войска смогли перестроиться.

— Мы поняли.

Посланник задержал взгляд на горцах.

— Передайте своим: завтра будет тяжёлый день. Не каждый сможет вернуться.

Гиви спокойно посмотрел ему в глаза.

— Мы пришли сюда не потому, что рассчитывали на лёгкую дорогу.

Всадник кивнул и направился дальше.

Леван долго следил за удаляющейся фигурой, а затем повернулся к старшему.

— Гиви, а ты боишься?

Старый воин не стал смеяться над вопросом и не попытался изобразить бесстрашие.

— Конечно, боюсь. Глуп тот, кто не боится смерти. Только страх не должен решать за тебя, что делать.

Он поднялся, взял своё ружьё и проверил кремень. Потом посмотрел в сторону темневших холмов.

— Запомни одну вещь, мальчик. Человек не становится храбрым оттого, что не чувствует страха. Он становится храбрым, когда понимает, что есть нечто дороже его страха.

Леван ничего не ответил. Он вынул из-под одежды маленький мешочек с родной землёй и осторожно сжал его в ладони.

На востоке небо оставалось тёмным, но где-то за горами уже начиналось утро. Ветер принёс запах дыма, мокрой травы и далёких костров. В лагере постепенно просыпались люди. Кто-то вставал, кто-то перекрещивался, кто-то поправлял оружие. Несколько всадников направились к царскому шатру.

В эту ночь никто не произнёс громких речей о бессмертии. Никто не обещал, что все вернутся домой. Люди знали, что впереди их ждёт испытание, но ещё не знали, сколько им предстоит пережить до последнего часа.

И тогда среди воинов поднялся один из старших. Он посмотрел на товарищей и сказал негромко, без торжественности, словно речь шла о простом деле, которое каждый из них должен был исполнить:

— Мы дали слово защищать свою землю. Пока стоим здесь, это слово остаётся в силе.

Один за другим мужчины поднялись с земли. Никто не произносил клятву по отдельности, никто не требовал от другого доказательств верности. Их связывали родные горы, общая дорога и понимание того, что за их спинами находится целая страна.

Над Крцанисским полем медленно светлело.

Впереди был день, которому суждено было остаться в памяти Грузии как один из самых трагических и героических дней её истории.

И когда над полем прозвучат первые выстрелы, многие из тех, кто этой ночью сидел у костра, уже не смогут увидеть следующего рассвета.

Но клятва, данная ими перед боем, переживёт их самих. Потому что иногда человек уходит, а слово, которое он оставил после себя, продолжает жить столетиями.

Утро в горах начиналось не сразу. Сначала над вершинами появлялась тонкая серебристая полоса, потом свет осторожно касался высоких скал, задерживался на снежных пятнах и медленно спускался к лесам, пастбищам и небольшим селениям, разбросанным по склонам. Внизу, среди камней, шумела Арагви. Её воды, то спокойные и прозрачные, то быстрые и пенистые, неслись между берегами, словно торопились рассказать кому-то о том, что произошло за ночь в горах.

Селение просыпалось под привычные звуки. Где-то мычала корова, выпущенная из хлева, где-то хлопнула деревянная дверь, а со двора одного из домов донёсся звонкий голос женщины, звавшей детей к завтраку. Мужчины уже выходили к хозяйственным постройкам, проверяли скот, осматривали огороды и готовились к дневной работе. В этих местах человек редко мог позволить себе долго лежать в постели: горы не прощали беспечности, а хозяйство требовало постоянного внимания.

Дом Гиви стоял немного выше остальных, на небольшом выступе склона. Из его окон открывался вид на реку и дальнюю дорогу, которая, петляя между холмами, уходила в сторону долины. Дом был старым, сложенным из камня, с деревянной галереей и широким навесом над входом. Внутри пахло свежим хлебом, древесным дымом и сушёными травами. На стене висели старое ружьё отца, несколько кинжалов и потемневшая от времени икона.

Гиви проснулся раньше всех. Он вышел во двор, умылся холодной водой из каменного корыта и долго стоял, глядя на реку. Ему было около сорока пяти лет. За плечами он имел несколько военных походов, множество трудных дорог и достаточно потерь, чтобы не считать жизнь простой и понятной. Но в его движениях ещё сохранялась сила горца, привыкшего рассчитывать прежде всего на собственные руки.

Из дома вышла его жена Мариам. Она накинула на плечи тёплую шерстяную накидку и остановилась рядом.

— Ты опять не спал?

— Спал.

— Не обманывай меня, Гиви. Я слышала, как ты ходил по комнате.

Он улыбнулся, но ничего не ответил.

— Опять думаешь о дороге? — спросила она.

— О дороге, о людях, о том, что происходит в Тифлисе.

Мариам посмотрела туда же, куда смотрел муж.

— Вчера приходил Давид. Говорил, что внизу неспокойно.

— Давид всегда приносит новости, даже когда их нет.

— На этот раз он был серьёзен.

Гиви повернулся к жене.

— Что именно он сказал?

— Что царские люди ездят по селениям. Собирают сведения, говорят о войске, о персидском шахе. И ещё он сказал, что скоро могут понадобиться мужчины.

Гиви помолчал.

— Значит, слухи дошли и сюда.

— А ты знал?

— Я знал, что рано или поздно это случится.

Мариам внимательно посмотрела на него. Она давно научилась различать его молчание: одно означало усталость, другое — раздражение, третье появлялось перед тем, как он принимал решение, которое уже не собирался менять.

— Ты ведь не думаешь снова уходить? — тихо спросила она.

Гиви опустил глаза.

— Пока никто меня никуда не звал.

— Я спросила не об этом.

Он подошёл к жене и положил руку ей на плечо.

— Мариам, если придёт царский приказ, я не смогу остаться дома.

— А если не придёт?

— Тогда, может быть, мне и не придётся никуда уходить.

Она отвернулась к реке. Ей хотелось верить этим словам, хотя оба понимали, что муж уже мысленно собирает дорогу.

В доме проснулся Леван. Он вышел во двор, потирая глаза, и остановился, увидев родителей.

— Отец, ты сегодня пойдёшь к Давиду?

— Если закончу работу.

— Я могу пойти с тобой.

— Тебе ещё нужно помочь деду с овцами.

Леван недовольно нахмурился.

— Я уже не ребёнок.

— Я этого и не говорил.

— Но ты всё время поручаешь мне только хозяйство.

Гиви посмотрел на сына с лёгкой улыбкой.

— Хозяйство, между прочим, тоже требует мужества. Попробуй один день прожить без хлеба и увидишь, сколько храбрости останется у самого отважного воина.

Мариам улыбнулась, но Леван не сдавался.

— Я хочу научиться обращаться с ружьём.

— Ты уже умеешь.

— Тогда почему ты не берёшь меня с собой, когда идёшь к другим мужчинам?

— Потому что всему своё время.

— Ты всегда так говоришь.

— А ты всегда торопишься.

Отец и сын посмотрели друг на друга. В их взглядах не было ссоры, только то привычное напряжение, которое возникает между взрослеющим юношей и отцом, ещё не готовым признать, что перед ним уже почти мужчина.

После завтрака Гиви отправился вниз, к дому Давида. По дороге он встретил соседей, обменялся с ними приветствиями и остановился возле небольшой кузницы. Кузнец Бесо работал у горна, а его помощник держал щипцами раскалённую заготовку.