Председатель 1988 - страница 5

У меня в холдинге за такую разницу в остатках финансовый директор к вечеру писал бы заявление.

Потом память отдала другое. Такой разговор в этом кабинете уже был. Прошлой весной. И позапрошлой. Иван Петрович сказал тогда: «Разберёмся после посевной». И не разобрался.

— Значит так, — сказал я. — Инвентаризация. Сено, силос, комбикорм, солярка, семена. К понедельнику. Сверка бухгалтерии с тем, что лежит на месте. Роза Марковна считает, Тамара Ивановна, Мохов и Хомутов показывают. Николай Ильич, вы общий контроль.

Сычёв поднял голову от блокнота.

— В апреле, Иван Петрович? Перед посевной?

— Перед посевной. После посевной поздно будет.

— Людей отрывать…

— Два дня. Потом у нас семена будут считаться, а не угадываться.

Сычёв подумал. Потом кивнул и написал в блокноте одно слово. Я не видел какое.

Роза Марковна сняла очки и посмотрела на меня. Долго. Потом снова надела.

— Иван Петрович, — сказала она. — Вы в прошлый раз, когда я про сено говорила, сказали: «Роза Марковна, бумажки ваши — это ваши бумажки».

— Говорил, — сказал я.

Она подождала.

— Бумажки ваши — это самое ценное, что у нас сейчас есть, — сказал я.

Роза Марковна ничего не ответила. Она закрыла папку. Но я видел, что она два раза провела рукой по обложке, будто разглаживала.

Парторг Лидия Павловна дождалась паузы и сказала про политинформацию. Потом Лида-зоотехник спросила про ветпрепараты. Потом Мохов спросил, будут ли в этом году давать на посевную горячее питание в поле или опять сухой паёк.

— Будут, — сказал я.

Мохов удивился.

— В прошлом году сказали, денег нет.

— В этом году будет горячее. Люди работают по четырнадцать часов. Голодный тракторист сеет на двадцать процентов хуже.

— Это откуда такая наука? — спросил Мохов.

Этой науке меня научил мой агрохолдинг, где мы в две тысячи девятом посчитали выработку на смене с обедом и без обеда. Разница вышла восемнадцать процентов.

— Из журнала, — сказал я.

Мохов кивнул с уважением к журналу.

И тут за окном кто-то закричал:

— ДОРОГУ-У-У! ЗИЛ С ПРИЦЕПОМ!

Я повернулся к окну.

По улице, прямо по луже, бежал парень. Огромный, выше меня на голову, в пальто, которое было ему мало, и в резиновых сапогах. Руки он держал перед собой. В руках была крышка от кастрюли. Он крутил её, как руль, и на повороте к клубу заложил её влево, наклонился всем телом и загудел.

— Бу-у-у-у! Би-би!

Мимо него шла женщина с сумкой. Она отступила на тротуар и сказала: «Проезжай, Миша». Он проехал.

— Это кто? — спросил я.

И сразу понял, что спросил зря. Потому что память ответила одновременно с Моховым.

— Мишка, — сказал Мохов.

Мишка Зуев. Семнадцать лет. Мать Клава, в столовой. Отца нет. С головой непорядок с рождения. Добрый.

— А чего он с крышкой?

— На ЗИЛе работает, — сказал Мохов серьёзно.

— Где?

— Везде.

Все за столом кивнули, как будто это было записано в штатном расписании. Даже Сычёв.

Мишка заложил ещё один поворот и скрылся за клубом. Ещё секунду было слышно: «Би-би! Пошла, пошла!»

— Он каждую машину в селе по звуку знает, — сказала Королёва. — Мой Петька молоко возит, так Мишка ещё за поворотом кричит: «Петька едет!» И точно.

— Ладно, — сказал я. — Все свободны. Тамара Ивановна, задержитесь. Николай Ильич, вы тоже.

Королёва осталась у двери. Сычёв остался на стуле.

— Крыша на второй ферме, — сказал я Королёвой. — Я обещал до Первомая.

— Обещали, — сказала Королёва. Сказала так, будто обещание давали уже не первый раз.