Читать онлайн Sasha Han - Прилив смоет все

Дамир. От третьего лица.

Дамир почувствовал неладное сразу. Не умом — нутром. Тем самым звериным чутьём, которое не раз спасало его на переговорах, на сделках, в тех тёмных закоулках бизнеса, куда не заглядывает налоговая. Набрал Василису — длинные гудки, семь, восемь, сброс. Набрал снова. Снова гудки. Снова сброс.

Она не отвечала.

Василиса всегда отвечала. Это было правило — негласное, вбитое, впечатанное в неё за восемь лет, как водяной знак в купюру. Она могла быть в ванной, могла купать Тимку, могла стоять в очереди на кассе — но телефон брала. Потому что знала: если не возьмёт — будет разговор. А разговоры с Дамиром, когда он недоволен, — это не разговоры. Это допросы. С интонацией прокурора и глазами следователя.

Она знала. И брала. Всегда.

А сейчас — не брала.

Через полчаса он понял, что дело не в ванной и не в кассе. Через час — что дело вообще не в том, что она занята. Она не отвечала. Целенаправленно. Сознательно.

Он не мог уехать сразу. Контракты, подписание, люди в переговорной, которые ждали его подписи под документом на сорок миллионов. Он сидел в кожаном кресле, вертел в пальцах ручку — «Монблан», подарок партнёра, тяжёлую, с золотым пером — и ставил подписи. Ровные, чёткие, уверенные. Подпись — переворот страницы — подпись. А в голове — одно: она не отвечает. Она не отвечает. Она не отвечает.

Через три часа он переступил порог квартиры.

Их квартиры. Он так считал — их. Потому что Василиса выбирала эти шторы. Василиса расставляла эти вазы. Василиса разглаживала это бирюзовое покрывало каждое утро — двумя ладонями, от центра к краям, с тем сосредоточенным выражением лица, с каким хирург зашивает разрез. Она вкладывала в эту квартиру себя — по кусочку, по детали, по подушке, по свечке на подоконнике. И значит — это их дом. Их жизнь. Их.

Тишина ударила первой. Не та уютная тишина пустой квартиры, когда жена увела ребёнка на площадку и можно полчаса побыть одному. Другая. Мёртвая. Выпотрошенная. Тишина квартиры, из которой ушли — насовсем.

Он прошёл по комнатам — быстро, рвано, как собака, потерявшая след. Спальня — покрывало на месте, подушки ровные, но ящик комода приоткрыт, и внутри — пусто. Там лежало её бельё. Детская — рюкзак с тираннозавром исчез с крючка, полка с игрушками поредела. Прихожая — серая дорожная сумка, та самая, средняя, — не висит на вешалке. И главное — паспорта. Ящик в прихожей, где они лежали — два бордовых прямоугольника, его и Тимкин, — пуст.

Пронзило: Кирилл.

Мысль вошла, как нож, — под рёбра, наискось, до самого позвоночника. Кирилл. Астахов. Одноклассник, щенок, голубоглазый сукин сын, который так удачно для самого Дамира устроил это шоу с фотографиями.

Он сел на кухне. Обхватил голову руками.

Первый порыв — позвонить охране. Водителю. Своим людям, которые за полчаса прочешут весь город, найдут, привезут. Он мог. Он имел ресурсы. Он имел власть — ту, которая покупается деньгами и связями, ту, от которой люди встают, когда он входит, и садятся, когда он разрешает.

Но — нет. Нельзя. Нельзя, чтобы кто-то узнал. Нельзя, чтобы поползло — по офису, по партнёрам, по тому узкому кругу, где репутация стоит дороже активов. «Жена ушла». Два слова, которые в его мире звучат как приговор. Не ей — ему. Потому что если жена ушла — значит, не удержал. А если не удержал жену — удержишь ли контракт? Партнёра? Сделку?

Нет. Сам. Тихо. Без свидетелей.

Тишину взорвал звонок.

Он бы не ответил. Не сейчас — не в этом состоянии, не с этими руками, которые тряслись, как у алкоголика на третий день, не с этим лицом, на котором, он знал, было написано всё. Но на экране высветилось имя, и Дамир ответил — рефлекторно, как отдёргиваешь руку от огня.

Василий Петрович.

Хозяин города. Негласный. Невидимый для тех, кому не надо видеть, — и вездесущий для тех, кому надо знать. Вся таможня — его. Порт — его. Те вопросы, которые не решаются по закону, — решаются одним его звонком. Тогда, на том вечере, где Василиса была восхитительна, и мужчины смотрели на неё так, что у Дамира сводило скулы, — именно тогда началось их сотрудничество. И Дамир знал — где-то глубоко, в том месте, куда не пускал даже себя, — что Василиса была ключиком. Тем самым золотым ключиком, который отпер дверь, за которой стояли настоящие деньги.

— Ну что, Дамирчик, жена сбежала с любовником? — без «здравствуйте», без «добрый день», без предисловий. Голос — спокойный, густой, с ленцой. Голос человека, который знает всё раньше всех и давно перестал этому удивляться.

Дамир оцепенел. Позвоночник — в лёд. Пальцы на телефоне — белые.

— Откуда вы знаете? — вышло хрипло. Сдавленно. Некрасиво. Он ненавидел себя за этот голос — голос человека, которого застали врасплох. Дамир никогда не бывал врасплох. А сейчас — был.

— Ну ты же знаешь, таможня — моя юрисдикция. Они уже пересекли финскую границу. С Астаховым-младшим, — сообщил Василий. Тоном, каким сообщают прогноз погоды. Без нажима, без сочувствия, без издёвки. Просто — факт.

Финская граница. Уже. За три часа, пока он подписывал контракты и крутил в пальцах ручку, она пересекла границу. С Кириллом. С Тимкой. С двумя паспортами в боковом кармане серой дорожной сумки.

— Убью, — вырвалось первое, что поднялось из глубины, — тёмное, горячее, древнее. Не мысль — рефлекс. Самец, у которого увели самку.

— Дамир, спокойно, — Василий даже не повысил голос. — Ты хочешь её вернуть?

Странный вопрос. Нелепый. Как если бы спросили: ты хочешь дышать?

— Я её верну, — ответил Дамир. Без паузы. Без колебания. Как ставят печать на документ — одним движением, раз и навсегда.

— Тогда успокойся. Она будет подавать на развод, так?

— Я не дам ей никакого развода. Заберу сына, — парировал Дамир. И услышал, как Василий коротко хмыкнул — то ли одобрительно, то ли снисходительно.

Дамир. От третьего лица.

— Ну вот поэтому и сбежала. Угрожал, наверное? Сына забрать? — вопрос повис в трубке, как петля. Василий не спрашивал — он ставил диагноз. Голосом хирурга, который вскрыл брюшную полость и увидел то, что и ожидал увидеть: метастазы. Запущенные, разросшиеся, давно уже неоперабельные.

— Наверное, — признал Дамир. Слово далось тяжело, как камень, застрявший поперёк горла, — слишком большой, чтобы проглотить, слишком острый, чтобы выплюнуть красиво. Он не привык признавать ошибки. Ошибки — это для подрядчиков, которые путают марку бетона. Для секретарш, которые ставят не ту дату на договоре. Для всех, кто ниже, слабее, глупее. Но Василий Петрович не был ниже. Василий Петрович был — над. Как потолок, как небо, как та инстанция, к которой обращаются, только когда всё остальное уже не работает. И врать ему было так же бессмысленно, как врать рентгеновскому аппарату.

— Дамирчик, возьми себя в руки, — отеческий тон, от которого у Дамира свело зубы. Он ненавидел это имя — ненавидел физически, как ненавидят звук ногтя по стеклу, как ненавидят запах палёной пластмассы. «Дамирчик» — это было из детства, из двора, из тех времён, когда его можно было щёлкнуть по носу. Сейчас его не мог щёлкнуть никто. Кроме Василия. Василий — мог. И оба это знали. — Не надо сейчас угрожать. Надо уговаривать. Я помогу. Мы не дадим ей подать заявление.

«Мы не дадим ей».

Три слова. И от них по позвоночнику прошёл разряд — не страх, нет, что-то другое. Что-то похожее на надежду, замешанную на формальдегиде долга, который придётся отдавать. Василий не помогает бескорыстно. Василий вообще ничего не делает бескорыстно — как банкомат не выдаёт деньги без карточки. Каждая услуга — инвестиция. Каждый жест доброй воли — кредит, который рано или поздно предъявят к оплате, и процент будет таким, что захочется не брать. Но сейчас — сейчас Дамиру было всё равно. Сейчас он тонул. А когда тонешь, хватаешься за любую руку. Даже если эта рука потом потребует в ответ твою собственную.

— Я в долгу не останусь, — сказал Дамир. Быстро. Коротко. Деловым тоном — тем, который Василий понимал и ценил, как ювелир ценит чистую огранку: без соплей, без благодарностей, без лишнего блеска. Сделка. Услуга за услугу. Рука за руку. Кость за кость.

— Конечно, Дамир. Конечно, — и в голосе Василия мелькнуло что-то — мимолётное, как тень рыбы под водой — удовлетворение? Одобрение? Коллекционерская радость от нового экспоната? Он оценил. Хватку. Способность держать лицо даже сейчас, когда земля проваливается под ногами. Целеустремлённость — и одновременно гибкость. Умение прогнуться, не сломавшись. То, что надо. Именно такие люди ему были нужны — крепкие, управляемые, с короткой цепью и длинными амбициями.

— Что делать? — коротко спросил Дамир. Без рефлексий, без причитаний. Два слова. Как гвоздь — по шляпку. Он всегда был человеком действия: проблема — решение — исполнение. Как в бизнесе. Как в жизни. Как во всём.

— Твоя задача — успокоиться. И мягко начать уговаривать. Обещай луну с неба, обещай что угодно, но не угрожай. А я займусь тем, чтобы не дать ей подать заявление, — голос Василия был ровным, деловым, с лёгким оттенком скуки человека, который решал подобные задачи десятки раз и давно перестал находить в них что-то, кроме рутины. Чужие жизни были для него — как чужие шахматные партии. Интересно, если сложная позиция. Скучно, если эндшпиль ясен.

— А если она не ответит? — спросил Дамир. И поймал себя на том, что голос дрогнул. Чуть-чуть. На полтона. На ту ничтожную долю секунды, которую обычный человек не уловит, — но Василий уловил. Василий улавливал всё — как паук улавливает вибрацию паутины задолго до того, как увидит муху.

— Не ответит, — согласился он. — Но сообщение прочитает. Голосовое прослушает. Женщины всегда слушают. Даже когда говорят, что не хотят.

— Понял, — коротко. Чётко. Как приказ, принятый к исполнению. Щёлк — и тишина. Без «пока». Без «до свидания». Без «созвонимся». Люди этого уровня не прощаются — они просто перестают говорить.

Дамир опустил телефон. Посмотрел на экран — чёрный, мёртвый, отражающий его лицо. Лицо человека, которого бросили. Бросили — какое мерзкое слово. Мокрое, скользкое, как рыба, выскочившая из рук и шлёпнувшаяся обратно в реку. Он не узнавал это лицо — потому что на нём было написано то, чего Дамир не позволял себе никогда. Растерянность. Неподготовленность. Голый, непричёсанный страх.

Он провёл ладонью по лицу — сверху вниз, медленно, с нажимом, — как стирают мел с доски. И когда рука опустилась — лицо было другим. Спокойным. Собранным. Рабочим. Как экран компьютера после перезагрузки.

Он знал, что делать. Василий сказал — уговаривать. Значит — уговаривать. Обещать. Просить. Если надо — умолять. Дамир никогда не умолял. Никого. Но Дамир никогда и не терял. А сейчас — терял. Всё. Жену, сына, лицо, контроль над единственной территорией, которую считал неприкосновенной. И это было невыносимо. Не потому, что любил, — хотя да, любил, по-своему, как умел, как мог, как умеют любить люди, для которых любовь и власть — синонимы. А потому, что Дамир не отдавал своё. Никогда. Никому. А Василиса — была его. Как квартира. Как машина. Как подпись на контракте. Его.

Он открыл мессенджер. Курсор мигал в пустом поле сообщения — белое поле, пустое, как комната, из которой вынесли мебель. Пальцы зависли над экраном. Он набирал. Стирал. Набирал снова. Буквы ложились криво, непослушно — Дамир, который диктовал контракты на сорок миллионов, не мог написать жене три строчки. Потому что контракт — это про деньги. А это — про то, что болит. А он не умел про то, что болит.