Читать онлайн Aleks Kraas - Проводница Света

Глава 1. Рейс особого назначения

Светлана поправила форменный китель, одёрнула юбку и оглядела себя в крошечное зеркальце, приклеенное к стене служебного купе. Оттуда на неё смотрела женщина, которой язык не поворачивался дать её настоящие сорок восемь. Фигура — всё ещё ладная, грудь высокая, бёдра крутые, а в карих глазах — тот самый опасный блеск, от которого молоденькие пассажиры спотыкались о собственные чемоданы.

— Светочка, ты как пряник с витрины, — подмигнула она своему отражению и чмокнула губами, поправляя алую помаду. — Рейс Москва–Волгоград, восемнадцать часов пути, вагон СВ. Скучно не будет.

Она обожала свою работу. Не за зарплату, конечно — зарплата у проводников была такая, что впору плакать в жилетку начальнику поезда. И не за романтику железных дорог, хотя в этом что-то было: перестук колёс, мелькающие за окном леса и поля, запах креозота и горячего чая. Она любила пассажиров. Вернее, определённую их категорию. Молодых, от восемнадцати до двадцати пяти, симпатичных, с искрой в глазах и глупым вопросом на губах: «А можно ещё стаканчик чаю, пожалуйста?» Можно, мальчик. Всё можно.

Перрон Казанского вокзала гудел, как улей. Светлана стояла у своего вагона — четвёртого, с гордой табличкой «СВ», — и проверяла билеты. Пассажиры текли мимо неё: солидные дядечки с портфелями, дамы в возрасте с болонками, пара командировочных с унылыми лицами. Скукота. Светлана уже собиралась огорчиться, когда увидела его.

Мальчик. Нет — юноша. Лет двадцати двух, не больше. Высокий, чуть сутулый, с копной тёмных кудрей, которые торчали во все стороны, словно он только что продрал глаза. Одет небрежно, но со вкусом: потёртые джинсы, льняная рубаха нараспашку, на плече — потрёпанный этюдник. Художник, определила Светлана с первого взгляда. Они все такие: витают в облаках, забывают билеты, путают вагоны. Этот, кажется, ещё и близорукий — он щурился на номер вагона, близоруко моргая длиннющими, совершенно девичьими ресницами.

— Молодой человек! — окликнула она. — Четвёртый СВ, вы не ошиблись. Билетик покажите.

Юноша вздрогнул, словно его застали за кражей яблок, и торопливо зашарил по карманам.

— Сейчас… одну секунду… — бормотал он, выворачивая то один карман, то другой. — Я точно помню, что положил его… вот, кажется… нет, это чек из булочной…

Светлана вздохнула с материнской укоризной.

— В левом нагрудном, — подсказала она. — И паспорт рядом.

Юноша хлопнул себя по груди, просиял и извлёк на свет помятый билет.

— Спасибо! — он улыбнулся, и улыбка у него оказалась чудесная: открытая, с лёгкой застенчивостью. — Я Арсений. Еду на этюды под Волгоград. Там, говорят, свет необыкновенный.

— Свет там замечательный, — согласилась Светлана, мельком глянув на билет. — Купе номер шесть, нижняя полка. Проходите, Арсений. Чай через полчаса после отправления.

Он подхватил этюдник, всё ещё улыбаясь, и нырнул в вагон. Светлана проводила его взглядом и мысленно облизнулась. Мальчик был хорош: длинные ноги, узкие бёдра, тонкая талия, а эти ресницы — ими можно было пыль сметать. И главное — взгляд. Тот самый, растерянный и одновременно любопытный, который она так ценила в молодых. Он смотрел на неё не как на проводницу, а как на женщину. Интересно, он сам это понимает?

Поезд тронулся точно по расписанию. За окном поплыли московские окраины: серые панельки, гаражи, потом — лесополоса, поля, первые дачные посёлки. Светлана разнесла чай — в купе номер шесть, где обосновался Арсений, она налила ему покрепче и положила на блюдце лишний кусочек сахара. Он поблагодарил, залился румянцем и уткнулся в альбом, который уже успел раскрыть на коленях.

— Рисуете? — спросила Светлана, задержавшись в дверях купе.

— Пытаюсь, — он виновато пожал плечами. — Но свет всё время меняется, не ухватить.

— А вы людей рисуете? Портреты?

— Редко. Но… — он поднял на неё глаза и вдруг осмелел: — Вас бы я нарисовал. У вас очень… фактурное лицо.

— Фактурное? — Светлана расхохоталась. — Это вы меня сейчас старухой назвали, что ли?

— Нет-нет, что вы! — он покраснел до корней волос, и это было так трогательно, что у Светланы защемило в груди. — Я имел в виду — выразительное. Черты, линии… вот скулы, изгиб губ… Простите, я, наверное, бестактность сказал.

— Никакой бестактности, — она чуть наклонилась, поправляя подстаканник на его столике, так, чтобы он мог лучше рассмотреть декольте под расстёгнутой верхней пуговицей кителя. — Художник должен быть дерзким. Иначе ничего не нарисуешь. Если надумаете — заходите в моё купе, чайку попьём.

Она выплыла из купе, оставив Арсения в состоянии лёгкого ступора. Краем глаза она заметила, как он машинально провёл карандашом по бумаге — кажется, начал набрасывать её профиль. Что ж, крючок заброшен.

День пролетел в рутине. Светлана разносила бельё, грела воду, отвечала на бесконечные вопросы пассажиров («А когда Рязань?», «А розетка работает?», «А почему так трясёт?»). К вечеру поезд углубился в среднюю полосу, за окнами сгустились сумерки. Пассажиры постепенно угомонились: кто-то читал, кто-то дремал, кто-то ушёл в вагон-ресторан. Арсений из своего купе так и не выходил — видно, рисовал.

Светлана тоже устроилась в своём служебном купе — крошечной каморке в конце вагона, где едва помещалась койка, столик и шкафчик с инвентарём. Здесь пахло чаем, дезинфекцией и её духами — «Красная Москва», старая классика, которую она не променяла бы ни на что. Она переоделась в более свободное: сняла китель, оставшись в лёгкой блузке и юбке, распустила волосы, упавшие на плечи каштановой волной. Посмотрела на часы: половина двенадцатого. По опыту она знала: самое время для ночных гостей.

И точно. В дверь тихо постучали.

— Открыто, — пропела она, не вставая с койки.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась кудрявая голова Арсения. Вид у него был решительный и испуганный одновременно — как у человека, который прыгает в холодную воду и ещё не знает, замёрзнет или нет.

— Простите… — начал он шёпотом. — Я… мне… можно ещё чаю? Я не помешал?

— Чаю? — Светлана приподняла бровь. — В половине двенадцатого ночи? Вы, художники, странный народ. Ну заходите, раз уж пришли.

Он протиснулся внутрь — в каморке сразу стало тесно, его плечи чуть не задевали стены. От него пахло акварельными красками и каким-то простым мылом — наверное, умывался перед визитом. Закрыв дверь, он замер, не зная, куда деть руки.

— Садитесь, — Светлана кивнула на край койки. — Чаю сейчас согрею. Или, может, чего покрепче? У меня есть настойка на рябине, домашняя.

— Н-наверное, чаю, — пробормотал Арсений, присаживаясь так осторожно, словно койка могла под ним провалиться.

Светлана налила ему чай из термоса, себе плеснула рябиновой настойки в крышечку. Они чокнулись — она крышечкой, он стаканом. Поезд качнуло на стыке, Арсений плеснул чаем на брюки, и оба рассмеялись.

— Рассказывайте, — велела Светлана, закидывая ногу на ногу. — Что вы там рисовали весь день? Меня?

— Вообще-то да, — признался он и, порывшись в этюднике, извлёк лист. — Вот, только это набросок… незаконченный…

Она взяла рисунок и присвистнула. Талант. Настоящий. Несколько штрихов — и она была как живая: гордая посадка головы, лукавый прищур, эта самая «фактурность», о которой он говорил. Только на рисунке она выглядела моложе, красивее и… желаннее, что ли. Так рисуют женщин, в которых влюблены.

— Арсений, — сказала она серьёзно, — а вы, часом, не влюбились в свою проводницу?

Он вспыхнул. Закашлялся. Отставил стакан с чаем.

— Я… то есть… — он замялся, а потом вдруг выпалил, как в омут головой: — Вы невероятная женщина. Я весь день не мог думать ни о чём, кроме вас. Простите, если это звучит глупо.

— Не глупо, — Светлана отложила рисунок и посмотрела на него в упор. — Мальчики вроде вас обычно думают, что женщины в моём возрасте уже никого не интересуют. А вы, значит, другой?

— Я не знаю, что обычно думают мальчики, — он набрался смелости и посмотрел ей прямо в глаза. — Но я знаю, что вы красивее всех девчонок с моего курса вместе взятых.

Светлана расхохоталась, но внутри у неё разлилось приятное тепло. Он был искренен. До чёртиков искренен, и это подкупало.

— Ну, раз так, — она поставила крышечку на столик и подалась вперёд, — может, хватит чаи гонять? Вы же не за чаем пришли, Арсений. Или я ошибаюсь?

Он не ответил. Вместо этого он наклонился и поцеловал её — робко, неумело, чуть не промахнувшись. Светлана усмехнулась в поцелуй и взяла инициативу в свои руки. Её ладони легли на его плечи, притянули ближе, и дальше уже не было места смущению.

Они целовались под перестук колёс, и поезд словно задавал ритм: тук-тук, тук-тук. Арсений оказался способным учеником: его руки, сначала неловкие, быстро осмелели, заскользили по её блузке, расстегнули пуговицу, другую. Светлана помогла ему, стянула блузку через голову, потом юбку. Он смотрел на неё, как на произведение искусства — с восторгом и благоговением.

— Боже мой, — выдохнул он. — Вы…

— Света, — поправила она. — Просто Света. И давай без «вы», а то я чувствую себя учительницей.

— Света… — повторил он, и это прозвучало как молитва.

Служебное купе не было предназначено для любовных утех, но Светлана умела использовать пространство. Они едва уместились на узкой койке, прижавшись друг к другу. Арсений был горячим, трепетным, и она чувствовала, как колотится его сердце — быстро-быстро, словно у пойманной птицы. Его ладони исследовали её тело с той жадностью, которая бывает только у очень юных и очень голодных. Светлана направляла его — мягко, без приказов, только шёпотом и лёгкими прикосновениями.

— Вот сюда… да, так… — она прикрыла глаза, отдаваясь ощущениям. — Не торопись. Поезд только до Рязани доехал, у нас ещё вся ночь впереди.

Но он не мог не торопиться. Его желание было слишком сильным, и Светлана, смеясь, сдалась. Она оседлала его, прижала к матрасу и взяла инициативу в свои руки. В тесной каморке их движения были рваными, страстными, и каждый толчок сопровождался стуком колёс. Арсений стонал, зажимая себе рот ладонью, и этот жест — такой мальчишеский, такой трогательный — заставил Светлану улыбнуться.

— Не бойся, — шепнула она. — Кроме нас, никого. Кричи, если хочешь.

Но он не кричал — только дышал часто-часто, как после стометровки. Светлана чувствовала его напряжение, его дрожь, его восторг. Она сама была близка к разрядке, когда вдруг — в самый неподходящий момент — вагонное радио ожило.

— Уважаемые пассажиры! Наш поезд прибывает на станцию Рязань-1. Стоянка пять минут. Просьба курящих…

Голос диктора, бодрый и казённый, ворвался в их уединение, как третий лишний. Светлана прыснула. Арсений, который был на самом пике, дёрнулся и замер.

— Рязань, — сказала Светлана замогильным голосом и вдруг расхохоталась. — Мы как раз проезжаем Рязань!

Арсений, всё ещё тяжело дыша, непонимающе уставился на неё, а потом тоже засмеялся — нервно, с облегчением.

— Я думал, это конец света, — признался он.

— Конец света в Рязани? — Светлана смахнула выступившую слезу смеха. — Ну нет, мой милый. Рязань — это только начало. Давай-ка наверстаем.

И они наверстали — уже не так лихорадочно, а со вкусом, с расстановкой. И когда поезд тронулся от Рязани, набирая ход, Светлана наконец позволила себе расслабиться. Оргазм накрыл её тёплой волной — не взрывной, а обволакивающей, уютной, как старое одеяло. Арсений кончил следом, уткнувшись лицом в её плечо и что-то неразборчиво бормоча.