Читать онлайн Алиса Морина - Род Верицких #2. Корпус наследников

Опись Матвей принёс в восьмом часу. В комнате не топлено. Понял я это по бумаге. Она была холодная, как со двора.

— Проверяющий назначен, — сказал Матвей. — Кто именно, не написано. Опись подавать готовой.

Он положил лист и отступил на шаг. Стоял прямо, руки по швам. Опись я придвинул к себе.

Опись была на полторы страницы и писана Варварой. Почерк её я узнаю теперь издали. Она пишет без нажима и не отрывает пера в середине слова. Расходу за десять дней вышло сорок один рубль с копейками. Дрова, свечи, кузнец, подковы, ось.

Ось меня остановила.

— Какая ось?

— К телеге. Треснула.

— Записана как новая.

— Она и новая. Старую не чинили. Старую выбросили.

Я подчеркнул строку и пошёл дальше. Больше в описи не было ничего. Столько за десять суток. Это дом, который стоит и уже не живёт.

Заверять опись мне не хотелось. За эти десять дней я брался за печать четыре раза, и все четыре раза выходило одинаково.

Я снял чехол. Печать легла в ладонь тяжелее, чем помнилась. Правая кисть с того дня не разгибается до конца. Прижал, придерживая правую кисть левой рукой, как показывал Глеб. Досчитал до трёх.

Холод пошёл под рёбра раньше, чем сел оттиск. Он всегда идёт первым и всегда одинаково. Сначала под рёбрами, потом в кисть. К четвёртому разу я перестал ждать другого. Оттиск вышел чистый.

— Матвей Савельевич. Книгу.

Он принёс её сразу. Держал под рукой, значит. Книга была казённая, в четверть листа. Заголовок печатный, графы тоже. Пахла клеем. Такие в лавке не продают, такие рассылают.

— Откуда?

— Из Палаты. Третьего дня, с формой.

Форму я прочёл стоя. Всякое употребление печати теперь вносится в книгу и предъявляется по требованию. Ниже шли графы: число, предмет, основание, лицо, при ком совершено, отметка о предъявлении.

— Пиши, — сказал я. — Число. Опись расходов. Условие первое.

Матвей не тронул пера.

— Тут ещё три графы.

— Три графы лишние.

— Графы не мои, Родион Андреевич. Они печатные.

Я хотел ответить и не ответил.

Прав он был не из упрямства. Пустую графу в казённой бумаге кто-нибудь прочтёт как вопрос и задаст его в удобную себе минуту. Такие пропуски находят первыми: искать в них дёшево.

— Пиши все шесть.

Он сел и стал писать. Писал медленно, буквы ставил отдельно. Я смотрел на строку и считал, что из неё вынут.

Дом заверил расход. Заверил сам, без опекуна, и это в нашу пользу. Сумма — сорок с небольшим, то есть дом жив и беден. При ком совершено — при управляющем. Свидетель домашний, то есть слабый. Отметка о предъявлении пустая.

Пять граф работали на нас. Шестая ждала.

— Матвей Савельевич.

— Да.

— Кто эту книгу будет читать?

Он дописал слово и только потом поднял голову.

— Как потребуют, так и предъявим.

— Я не про то, кто потребует. Я про то, кто читает.

Матвей подумал. Думал он честно. Это я уже отличаю. Смотрит мимо меня, в стену, и отвечать не торопится.

— Того не знаю, — сказал он.

— В Палате есть такой человек?

— Должен быть.

— А в Корпусе?

— Про Корпус я вам сказал всё, что знаю. Больше не прибавится.

Он присыпал строку песком и подул. Песок собрал в бумажку, бумажку сложил вдвое. Первая запись стояла посередине первого листа. Выше неё пусто. Ниже пусто. Лист ждал с обеих сторон.

Я закрыл книгу. Заводят такую книгу под тебя одного. Читать её будет кто-то, кого я не знаю. Час выберет тоже не я. Это я понимал. Не понимал я другого: почему это тревожит меня сильнее долга.

Варвара пришла в двенадцатом часу и принесла всё разом. Бумаги она несла стопкой, прижав к себе левой рукой, а дверь открыла правой. Стопка была в две ладони толщиной.

— Куда класть?

— На стол. Разложи по срокам.

Она сдвинула чернильницу к краю и стала раскладывать. Делала она это молча и быстро. Ближний ряд — то, что горит на этой неделе. Средний — то, что до конца месяца. Дальний — остальное. Раскладку эту она завела сама, я её не заводил.

Руки Варвары в чернилах до второй фаланги. Отмываются они плохо, и она этого не прячет.

— Ближний ряд, — сказала она. — Уголь. Кузнец. Ответ Сомовым про опись. Отчёт проверяющему, когда назовут человека.

— Средний?

— Подать в Палату о месте хранения футляра. Двум кредиторам сроки. Ваш отъезд.

— Отъезд в среднем ряду?

— Отъезд к осени. — Она не подняла глаз. — Дальше среднего он никуда.

— Про проверяющего есть что-нибудь?

— Только то, что назначат. Имени нет.

— Назовут — клади в ближний.

— Положу. — Она подумала. — Он сядет в архиве. Надолго?

— Пока не сказано.

Она кивнула и спрашивать не стала. Про архив в этом доме спрашивают теперь осторожно. Я стал смотреть дальний ряд.

Там лежало шесть листов, и один был не наш. Я вынул его и положил отдельно. Шесть недель на жалобу Ланских истекают числом, которого никто не может передвинуть.

— Этот сюда, — сказал я и подвинул лист в ближний ряд.

Варвара положила перо.

— В ближнем то, что мы делаем. Мы этого не делаем.

— Верно. Мы к этому готовимся.

— К этому нельзя приготовиться. Это чужая бумага. Её напишут без нас и подадут без нас.

Голос у неё не поднялся ни на слово. Я знал, что она права по своему порядку, и всё-таки лист не убрал.

— Какое число?

— Четвёртого числа следующего месяца.

— Считала?

— Дважды.

— Запиши его на отдельный лист. Крупно.

Тут она оторвалась от бумаг.

— У меня всё записано.

— У тебя записано в ряду. Мне нужно, чтобы оно не лежало в ряду.

— Лишний лист в стопке — это лишний лист.

— Один такой у нас уже есть.

Про тот лист я мог не напоминать. Она сама писала его в Палате, при всех, и писала дважды по моему слову. Срок Корпуса лежал у неё в бумагах отдельно с того дня.

Варвара взяла чистый лист. Обмакнула перо и написала одно число, поперёк листа, в четверть его высоты.

— Так?

— Так.

— А вы понимаете, что это ничего не меняет?

— Понимаю.

— Мы не можем ни ускорить, ни отложить. Мы можем только ждать, когда придёт.

— Можем ещё считать, сколько осталось.

— Тридцать один день, — сказала она сразу.

Она возражала мне четверть часа и всё это время держала счёт в голове. Согласилась она давно и не хотела говорить об этом первой.

Кожину на работу нужно меньше недели. Значит из тридцати одного дня наши только первые двадцать четыре. Дальше идут его. Я сказал ей это.

— Тогда почему лист? — спросила она.

— Потому что через двадцать четыре дня мы про него забудем. А он не забудет.

Варвара положила лист поверх стопки и придавила чернильницей. Число вышло крупное, чёрное и одно на всём листе. Мимо такого не пройдёшь. Она посмотрела на него, потом на меня, и в лице у неё что-то сдвинулось.

— Уголь всё равно горит сегодня, — сказала она.

И села писать ответ Сомовым.

Глеб ждал у сарая и мерки уже разложил. Лежали они на лавке в один ряд, от малой к большой. Малая с кулак. Большая с голову. Между ними ещё четыре.

— Рубаху снимать?

— Оставьте. Берите первую.

Я взял. Подержал на вытянутой. Он молчал и считал про себя, я видел по губам.

— Опустите. Вторую.

Вторая пошла хуже. Правая не сгибается до конца после каждого заверения. Болью это не назовёшь. Доводишь до трёх четвертей, и там стенка. Утром я заверял опись. Значит, стенка сегодня ближе обычного.

Я довёл мерку до груди и там её удержал.

— Опустите.

— Я держу.

— Вижу. Опустите.

Он забрал мерку и положил её на место, в свой ряд, малой стороной к малым.

— Третью?

— Третью не будем.

— Я подниму третью.

— Поднимете, барин, — сказал Глеб. — И завтра левая станет за правую работать. А послезавтра вы этого уже не заметите.

Он дал мне первую обратно.

Мерка вернулась ко мне, и я посмотрел на него. С той ночи у архива он глядел на меня иначе: как на чужую лошадь, которую велено принять по счёту.

— Держите. Глаза закройте.

Я закрыл. С закрытыми глазами стоять оказалось тяжелее всего. Двор пошёл вбок. Пошёл слегка, и правое плечо потянулось следом. Я поймал себя и выправился.

— Ещё раз.

Второй раз вышел лучше. Третий хуже второго.

Вес железной мерки в ладони, дрожь в предплечье. Больше он ничего и не считал.

— Довольно.

Он сел на лавку и достал бумажку с огрызком карандаша. Писал он долго для двух строк.

— Что пишете?

— Что видел.

— А я что сказал?

— Вы ничего не говорили. — Он не поднял головы. — Вы сказали «я держу». Я и записал, что вы держали.

Тут я понял, зачем всё это. Глеб проверяет не силу, а управляемость. Сила у меня та же, что была: тело досталось тяжёлое и работать умеет. Управляемость — это другое. Это когда ты знаешь свой предел и стоишь перед ним, а не за ним.

— Глеб Никитич. Сколько до порядка?

— Кисти? Месяца три. Может, полгода.

— А если заверять каждую неделю?

Он подумал.

— Тогда никогда.

Сказал он это так же ровно, как называл мерки, и убрал бумажку в карман.

Я стоял и считал, что из этого следует.

Заверять я буду. Отказаться нельзя: опись, доверенность, всякая бумага дома идёт через печать, и всякая идёт в книгу. Значит, рука останется такой, какая есть. В Корпус я приеду с рукой, которая не разгибается до конца.

— Родион Андреевич, — сказал Глеб.

— Да.

— Там на вас посмотрят прежде, чем прочтут ваши бумаги.

— Кто посмотрит?

— Все. — Он собрал мерки в мешок, начиная с большой. — Бумагу читают в канцелярии, за дверью. А стоите вы во дворе, и во дворе вас видно сразу.

— И что видно?

— Что правую вы бережёте. Что стоите на левой ноге дольше, чем на правой. Что после заверения у вас с лицом делается.

— Это заметно?

— Мне заметно. Я вас четвёртую неделю смотрю.

Он завязал мешок.

— Там на вас дадут один день. Зато глядеть будут все разом.

Мешок он унёс в сарай, а лавку вытер рукавом от снега.

Я остался один и подержал правую перед собой.

До трёх четвертей она шла. Дальше стенка. Вчера стенка стояла на том же месте, и позавчера тоже. Это была мерка, и только. Мерку сняли, число получили, и число это ехало со мной.

Предписание пришло на третий день после Палаты и до сегодняшнего вечера лежало непрочитанным. Читать его надо было один раз и внимательно, а таких часов за десять дней не выпало ни одного.

К свечам я подсел с ним один. Казённая бумага плотнее домашней, оттиск сухой. Углы заломлены чужими руками, и заломы старые. Бумага эта ехала не ко мне первому.

Читал я построчно и вёл карандашом по краю. Первый лист говорил о существе дела. Явиться надо до осеннего набора. Дальше стояло, что порядок установлен «для всех», и слово это было набрано разрядкой.

Разрядка тут не для красоты: набранное ею потом цитируют. Своё «для всех» я знал наизусть с прошлой работы: доступ у каждого свой, и никто этого не проверяет, пока не понадобится.

Второй лист был про порядок явки.

Тут я стал читать медленнее.

Сказано было о сроке подачи имени. О месте, куда его подают. О числе, к которому список закрывают. О том, как список объявляют и с какого дня он действует.

Всё это относилось к набору.

Я вернулся к началу и прочёл второй лист заново. Потом взял чистый лист и выписал три места. Имя подаётся до закрытия списка. Место назначают по объявленному списку. Старшинство считают со дня объявления.

Три опоры, и все три висят на списке.

А списка для меня нет.

Я проверил себя ещё раз и пошёл по второму листу с конца. С конца читается хуже, зато не по привычке.

Ничего не переменилось. Все четыре строки второго листа начинались с набора.

Я откинулся и посмотрел на свечу. Она стояла криво и наплывала на подсвечник с одной стороны. Про приезжающего не в срок в предписании не было ни слова. Ни разрешения, ни запрета, ни отсылки. Пустое место, каких в казённой бумаге не бывает по недосмотру.