РУМПЕЛЬШТИЛЬЦХЕН - страница 2

— Смотри, — сказал он, не поднимая головы. — Кожа. Радиоуглерод.

Маша подошла, встала у него за плечом. На экране был отчёт: сухие цифры, графики, кривые. Она пробежала глазами по строчкам, пока взгляд не зацепился за главное.

— 1940–1950-е? — переспросила она, будто хотела услышать это ещё раз, чтобы поверить. — Не древняя?

Костя кивнул, повернул к ней лицо — глаза у него были серьёзные, без шуток.

— Совсем не древняя. По меркам мерзлоты — это буквально вчера. Кто-то взял эту фигурку, аккуратно завернул в кожу — хорошую, выделанную, не какую-нибудь случайную тряпку — и специально вмёрз её на глубине семнадцати метров. Туда она сама не упала. Её положили.

Маша медленно опустилась на стул. Тот скрипнул, привычно, по-домашнему.

— То есть это не случайность, — прошептала она. — Это… захоронение. Или запечатывание.

Костя пожал плечами, но плечи у него были напряжённые, не расслабленные.

— Или и то, и другое. Знаешь, как в сказках: «запечатать зло, чтобы не вырвалось». Только тут не сказка. Тут реальные люди. В середине прошлого века.

Маша вдруг почувствовала, как по спине пробежал холодок, не от мороза, а от чего-то другого — от понимания, что они тронули не просто артефакт, а чью-то отчаянную попытку что-то остановить.

— Надо позвонить в институт, — сказала она, скорее чтобы сказать хоть что-то обычное, нормальное. — Уточнить методику. Может, ошибка.

— Может, — спокойно согласился Костя. — Но я бы не надеялся. У них там хорошие приборы.

Маша кивнула, встала. Подошла к телефону — старому, с диском, который ещё работал благодаря какой-то инженерной магии и упрямству. Пальцы сами собой потянулись к набору.

Она хотела набрать номер института. А набрала номер Марка.

Старый номер. Тот, который знала наизусть.

Гудки шли, длинные, тягучие, как будто телефон звонил не в город, а куда-то в прошлое. И только на третьем гудке Маша вдруг замерла. Поняла. Осознала.

Марк мёртв.

Старая привычка — звонить ему, когда нужно было просто услышать знакомый голос, когда становилось не по себе. Когда хотелось, чтобы кто-то сказал: «Всё нормально, ты просто устала».

Она медленно опустила трубку. Звук щелчка прозвучал в тишине лаборатории слишком громко, как выстрел.

Костя ничего не сказал. Просто подвинул к ней кружку. В ней был кофе, горячий, с той самой щепоткой корицы.

— Прости, — тихо сказала Маша, не глядя на него. — Просто… рука сама.

— Ничего, — так же тихо ответил Костя. — У меня дед, когда волновался, всё время звал бабушку. Хотя она умерла за десять лет до этого. Говорил: «Голос её помню, а лицо уже стирается. Вот и зову, чтобы не забыть».

Маша посмотрела на него. Впервые за утро по-настоящему посмотрела. И вдруг почувствовала, что не одна.

— Спасибо, — сказала она. Взяла кружку, сделала глоток. Кофе обжёг язык, но это было хорошо — остро, реально, здесь и сейчас.

Они помолчали. За стеной гудел генератор — ровный, низкий звук, который обычно Маша вообще не замечала. Но сегодня он вдруг показался ей странным. Будто в этом гудении пряталось слово. Что-то вроде «жди» или «беги», или вообще ничего — просто воображение, которое цеплялось за любой шум, чтобы не оставаться в тишине.

— Слушай, — вдруг сказала Маша, — а ты никогда не замечал, что генератор иногда… поёт?

Костя усмехнулся, но в глазах не было насмешки.

— Это не поёт, — сказал он. — Это у него подшипник гудит. Надо смазать. Сегодня и смажу.

Назад Вперед