Читать онлайн Александр Гарцев - Сапоги

Все персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно

Автор.

Вагон пах потом, махоркой и той особенной, кисловатой сыростью, какая бывает только в теплушках, куда набивают народ, как сельдей в бочку. Деревянные нары в три яруса, посередине — буржуйка, у которой суетился дневальный, подбрасывая в рыжее нутро щепки и угли. За окнами, грязными и закопченными, мелькал пейзаж, унылый, словно выцветшая фотография: сначала подмосковные перелески с пожухлой листвой, потом — бесконечное, серое поле, и наконец — степь. Ровная, как стол, выжженная солнцем, с редкими кустиками перекати-поля, которые ветер гнал прямо под колеса состава.

Саша Громов сидел на нижних нарах, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел на этот пейзаж с чувством глубокого, почти физического отвращения. Два часа назад он еще был москвичом, студентом, подающим надежды. А теперь он — красноармеец, рядовой Советской Армии, часть номера такого-то, следующая станция — «Авиаполигон-3».

— Ты глянь, какую харю скорчил, — раздался голос слева. Там, свесив ноги с верхних нар, сидел коренастый парень с веснушчатым лицом. Он кивнул на Сашу. — Будто лимон сжевал, москвич. Что, мамка пирожками не накормила на прощанье?

Саша не ответил. Он вообще старался не разговаривать с этими людьми. С этими деревенскими, работягами, у которых руки в мозолях, а лексикон состоит из трех слов. Они смотрели на него с любопытством, как на заморскую диковинку. Он — в новенькой, еще не мятом ватнике, сшитом не по размеру, и в яловых сапогах, которые уже начали жать в щиколотках. За два дня пути он так и не научился наматывать портянки, и теперь они сбились в комок, причиняя острую боль.

— Чего молчишь? — не унимался веснушчатый. — Обиделся? Эй, земляки, гляньте, обиделся наш Сашок!

Несколько голов повернулось. Кто-то хохотнул. Кто-то, наоборот, нахмурился, глядя на Сашу с сочувствием. Саша же сжал зубы. Он вспомнил мамин голос, ее слезы у порога, когда он уходил в военкомат. «Сашенька, ты пиши, если что... Ты там одевайся теплее...» — говорила она, суетливо поправляя воротник его пальто. И ему стало тошно до слез. Он — взрослый мужчина, ему восемнадцать лет, а его провожают как в детский сад.

— Отвали, — буркнул он, глядя в окно.

Веснушчатый — а звали его Сергей Бобров, или просто Боб, как он сам себя представил — спрыгнул с нар и плюхнулся рядом с Сашей. В руках у него была фляжка, из которой пахло спиртом.

— На, хлебни, — сказал он миролюбиво. — Нервы успокоишь. Я же вижу, ты не злой, ты просто дурак. Городской. Не знаешь, куда попал.

Саша оттолкнул фляжку. Ему хотелось врезать этому веснушчатому нахалу, дать в челюсть, чтобы посыпались веснушки. Но рука не поднималась. Боб был шире, плечистее, и смотрел он по-доброму, без злобы.

— Степь, — сказал Боб, покосившись на окно. — Место хреновое. Воды нет, травы нет. Одна пыль. А ты думал — курорт? Ты, москвич, в армии всего три дня, а уже ноешь. А мне, между прочим, уже год служить осталось. Вот тогда я ныл, когда первый раз попал сюда. Плакал по ночам, как девка.

— Я не ною, — глухо сказал Саша.

— Ноешь, — усмехнулся Боб. — Но это ничего. Это лечится. Ты главное, Сашок, запомни: здесь либо ты мужик, либо ты тряпка. И если ты тряпка — тебя сожрут. Даже без дедовщины. Твоя же собственная гордость сожрет. Будешь в сапогах своих размазню носить — никто тебя уважать не станет.

— При чем тут сапоги? — нахмурился Саша.

— А при том, — Боб понизил голос и оглянулся на товарищей, — что сапоги — это главное. Это — твоя карточка. Грязные сапоги — грязная душа. Так у нас прапорщик говорит, Берестов. Во, тот, что с хитрым прищуром, в куртке кожанке. Видал?

Саша поморщился. Прапорщик Берестов. Он запомнил его еще на распределительном пункте. Невысокий, кряжистый, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба. Глаза у него были светло-серые, спокойные, но в них читалась такая глубина, что Саше стало не по себе. Прапорщик посмотрел на него — раз, и словно всю жизнь прочитал. Саша тогда вытянулся, поправил ремень, но Берестов только крякнул и сказал: «Обувайся, сынок, с богом».

— Видал, — ответил Саша.

— Вот он и есть наш батя, — продолжал Боб. — Он тебя быстро на путь истинный наставит. Ты, главное, не дергайся. Не выпендривайся. Будь проще.

Саша ничего не ответил. Он снова отвернулся к окну. Степь неслась мимо. Пыльная, серая, пустая. И где-то впереди, в этой пустоте, была его новая жизнь. Жизнь, где ему придется подчиняться, мыть полы, чистить картошку и... носить сапоги. Он вздохнул и снова посмотрел на свои ноги. Яловые, тупорылые, с грубой подошвой. Стягивали они ногу мертво, и Саша впервые смутно понял, что эта война с сапогами может быть долгой и трудной. Он вспомнил мамин голос и вдруг, впервые за всю дорогу, почувствовал не жалость к себе, а что-то другое. Злость. На себя.

А поезд все несся на юго-восток, в самое сердце Калмыкии, туда, где среди выжженной степи стояла авиационная часть, и где новый рядовая Александра Громова ждало первое испытание. Испытание матушкой-армией.

Вагон качнуло на стыке рельсов. Боб хлопнул Сашу по плечу и улыбнулся:

— Ты это... держись, москвич. Бывало и хуже. Вон, говорят, в сорок третьем под Сталинградом… — но он осекся, махнул рукой и полез обратно на верхние нары. — Ладно, байки потом. Спи, завтра уже там будем.

Саша не спал. Он сидел и смотрел на мелькающие за окном столбы, пока те не слились в одну серую линию. И в голове его, как заезженная пластинка, крутилась одна мысль: «Зачем я сюда попал? Что я тут забыл?».

На этот вопрос судьба обещала ответить уже очень скоро.

Поезд остановился среди ночи. Точнее, уже не ночи, а того предрассветного часа, когда небо начинает сереть на востоке, а степь кажется особенно безжизненной, выцветшей до состояния старой тряпки. Сашу разбудил Боб, ткнув его в плечо грубым кулаком:

— Приехали, москвич. Выходим.

Саша спрыгнул с нар и тут же едва не упал — ноги затекли, а в сапогах, казалось, плескалась какая-то жидкость. Он скосил глаза вниз: голенища яловых сапог были покрыты белесыми разводами — соль выступила на коже от пота. Портянки превратились в мокрые комки, сбившиеся к самым пальцам. Он попытался их поправить, но было поздно — вагон уже распахнулся, и в лицо ударил сухой, горячий ветер, пропитанный пылью и запахом полыни.

— Живо, живо! — кричал кто-то снаружи. Голос был строгий, командирский. — Построение через пять минут! Не копошитесь!

Вываливались из вагона как попало. Кто-то еще не проснулся, кто-то, наоборот, был на взводе от страха. Саша спрыгнул на песчаную землю и огляделся. Вокруг была пустота. Никакого города, никаких домов. Только вдалеке, в утренней дымке, виднелись какие-то строения: низкие, приземистые, серые, словно вросшие в землю. А на горизонте, на фоне розовеющего неба, стояли темные силуэты. Самолеты. Саша вгляделся и узнал: это были Ил-28, старые бомбардировщики, которых он видел на картинках в журналах. Здесь они стояли рядами, как покорные звери, на бетонных площадках, и на их фюзеляжах тускло отражался первый луч солнца.

— Налюбовался? — раздался голос рядом. Саша обернулся. Перед ним стоял тот самый прапорщик, которого он видел на распределении в Москве. Василий Иванович Берестов. В кожанке, надетой поверх гимнастерки, в начищенных до блеска сапогах, которые даже в этой степи казались чернее черного. Он смотрел на Сашу с выражением смеси строгости и усталости.

— Стройся! — коротко бросил он. — По два! В колонну!

Саша дернулся, шагнул к ближайшему соседу, но тот уже встал рядом с другим. Саша остался один. Боб, увидев его растерянность, дернул его за рукав и пристроил рядом с собой. Берестов прошел вдоль строя, останавливаясь перед каждым, заглядывая в глаза. Когда он дошел до Саши, то задержался чуть дольше обычного.

— Громов Александр? — спросил он, сверяясь с бумажкой.

— Так точно, товарищ прапорщик! — выпалил Саша, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Берестов кивнул, опустил взгляд на ноги Саши. Саша проследил за его взглядом и покраснел: его сапоги, только что чистые (относительно), уже покрылись тонким слоем пыли, а там, где он пытался поправить портянки, из голенищ торчала мокрая тряпка. Берестов молча покачал головой и двинулся дальше.

Колонну повели через плац. Под ногами хрустел гравий, и каждый шаг отдавался в ушах. Саша старался идти в ногу, но сапоги предательски скользили, портянки сползали, и он то и дело сбивался с ритма. Боб рядом шел как по струнке — четко, ровно, словно всю жизнь только этим и занимался.

— Сапоги жмут? — тихо спросил Боб, не поворачивая головы.

— Жмут, — прошептал Саша.

— То-то. Учись мотать портянки. Я тебя потом научу. А пока терпи, герой.

Казарма, куда их привели, оказалась такой же серой и унылой, как и все вокруг. Длинное одноэтажное здание из ракушечника, с узкими окнами-бойницами, зарешеченными снаружи. Внутри пахло мастикой, хлоркой и еще чем-то кислым, неуловимым, что Саша сразу определил как «солдатский дух». Два ряда железных кроватей, застеленных серыми одеялами, тумбочки у изголовья, пирамиды с винтовками у стены. У дальней стены — длинная деревянная вешалка, на которой уже висели старые, поношенные шинели.

— Размещаемся! — скомандовал старшина, сухой и жилистый мужик, с лицом, изъеденным оспой. — Койки по номерам. Ваши фамилии на тумбочках. Вещи в шкафы. Через час — завтрак. После завтрака — знакомство с частью.

Саша нашел свою койку. Тумбочка была пустой, только внутри лежал жестяной кружок с номером. Саша скинул на койку вещмешок, сел и первым делом стащил проклятые сапоги. Ноги гудели, пальцы были белыми от влаги, на пятках наливались красные волдыри. Он вытащил портянки, скрученные в жгут, и, не глядя, швырнул их под кровать.

— Эй, салага! — раздался голос над ухом.

Саша поднял голову. Над ним стоял коренастый парень с нашивкой старшего сержанта. На его лице, смуглом и жестком, застыла усмешка. Сержант смотрел на портянки, валяющиеся на полу.

— Под кровать? — переспросил сержант. — У тебя что, мамка дома полы мыла? Или ты в хлеву вырос? Портянки сушить. И правильно сложить. В ногах, в тумбочке.

Саша молча наклонился, подобрал портянки и запихнул их в тумбочку. Сержант хмыкнул, покачал головой и отошел. Саша услышал его тихий комментарий в сторону соседа: «Ну, этот, видать, из нежных. Будет нам баба с возу…».

Саша сжал кулаки. Ему хотелось встать и что-то сказать, огрызнуться, сказать, что он не хуже их всех, что он — человек, а не скот. Но он промолчал. Потому что внутри что-то оборвалось. Он вспомнил, как дома каждое утро мама ставила на стол тарелочку с бутербродом и чашку горячего чая. Как она поправляла ему воротничок рубашки и говорила: «Сашенька, ты у меня красавчик». А здесь он — никто. Тряпка. Пятно на полу.

Он поднял глаза к окну. Сквозь мутное стекло виднелась степь. Бесконечная, пустая, равнодушная. И где-то там, за этой степью, была Москва, и мама, и его девушка Анна, и старая жизнь, которая уже никогда не вернется.

— Эй, москвич, — рядом плюхнулся Боб. — Не кисни. Это только начало. Скоро прапорщик Берестов покажет тебе, где какие сапоги начищают. У него, говорят, есть байки — заслушаешься. Ветеран войны, Сталинград прошел. Ты бы слышал, как он про сорок третий рассказывает…