Читать онлайн Alex Coder - Сердце под серебром

Душный воздух в гриднице старосты Гостомысла можно было резать ножом. Пахло прокисшим медом, дегтем и мужским потом. Свечи из бараньего сала чадили, отбрасывая дрожащие тени на бревенчатые стены, увешанные медвежьими шкурами.

За широким дубовым столом сидели двое. Остальные – дюжина мужиков, местных смердов и дворовых людей – жались по углам, боясь даже дышать громко.

Ждан, которого за глаза звали Куркулем за его жадность и самое богатое подворье в Весь-Лесной, трясущейся рукой потянулся к кожаному стакану. Пот заливал ему глаза, дорогая рубаха из византийского шелка прилипла к спине.

– Бросай, Ждан, – тихо проговорил Гостомысл. Староста был старше, суше и страшнее. Его глаза, серые, как речная галька, не выражали ничего. Перед ним возвышалась гора серебряных гривен, кун меха и даже грамота на владение мельницей. Всё это ещё час назад принадлежало Ждану.

– Отыграюсь, – хрипло каркнул Ждан. – Всё отыграю. Ставлю хутор.

По толпе зрителей прошел шепот. Хутор Ждана был лучшим в округе. Три десятка голов скота, заливные луга у реки.

– Хутор против всего, что на столе? – Гостомысл усмехнулся в бороду. – Дело честное. Бросай зернь.

Игра была проста и жестока. Две игральные кости, выточенные из суставов быка. Выпадет чёт – Ждан снова богач. Нечет – он нищий, хуже последнего холопа.

Ждан зажмурился, взывая к Велесу, покровителю скота и торговли. Резко выдохнул и опрокинул стакан.

Костяшки с сухим стуком покатились по дереву. Одна замерла сразу – три точки. Вторая крутилась, словно издеваясь, подпрыгнула на сучке и легла.

Одна точка.

В сумме – четыре. Чёт.

Ждан взвыл от радости, протягивая руки к горе серебра:

– Моё! Слышишь, староста? Моё! Велес со мной!

– Не спеши, – голос Гостомысла был холоден, как лед на Днепре. – Гляди лучше.

Староста указал узловатым пальцем. Вторая кость, покатившись, встала не плашмя, а уперлась ребром в крошку хлеба. Она не лежала. Но грань с тремя точками смотрела вбок. Вверх смотрело пустое место.

– «Собака», – вынес вердикт Гостомысл. – Спорный бросок. Перебрасываем. Только теперь моя очередь.

Это было против правил, но здесь законом был Староста. Ждан хотел возразить, схватиться за нож, но двое дюжих сыновей Гостомысла шагнули из тени.

Гостомысл лениво взял кости. Не тряс, не молился. Просто разжал ладонь.

Шесть и четыре.

Десять. Абсолютная победа.

– Завтра к полудню освободишь усадьбу, – зевнул староста, сгребая серебро. – Жену и детей можешь забрать. Скотину оставь. Именем Князя свидетельствую: долг твой – уплата честная.

Ждан сидел, глядя на пустой стол. В ушах звенело. Жизнь кончилась. Он стал никем.

Ночной ветер холодил пылающее лицо Ждана. Он шел домой, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни. В голове, как потревоженный улей, гудели мысли.

«Уйти? Куда? В Киев – милостыню просить? К печенегам – в рабство? Жена проклянет. Дети в голоде подохнут. Я – Ждан, меня вся волость уважала! А теперь?»

Обида жгла внутренности. Гостомысл сжульничал. Все видели, что сжульничал, но промолчали. Они боятся Старосту. А Ждана не боятся. Над Жданом завтра смеяться будут.

Он вошел в свой двор. Собака, огромный волкодав, ткнулась мокрым носом ему в ладонь. Ждан оттолкнул пса. Вошел в амбар.

Здесь пахло сеном и спокойствием. Тем самым спокойствием, которого его лишили. Взгляд упал на сундук в углу, под старыми сетями.

Дрожащими пальцами он откинул крышку. На дне, завернутые в промасленную тряпицу, лежали они. Стрелы.

Особые.

Год назад он купил их у проезжего торговца-хазарина за бесценок, просто потешить самолюбие. Чёрное оперение, хищные наконечники с зазубринами, на древках выжжен знак – оскаленная пасть.

Знак «Лютоволков».

Банда, что держала в страхе торговый путь «из варяг в греки». Говорили, что они исчезли, что дружина их перебила, но слухи ходили разные.

Мысль ударила в голову, ясная и страшная, как молния.

Если Староста умрет сегодня ночью…

Кто заподозрит Ждана? Все знают – Ждан трусоват, Ждан торговец. А тут – «Лютоволки».

Долг записан на пергаменте, а грамота лежит в ларце у Старосты. Если сгорит дом… если исчезнет Гостомысл… Никто не докажет. Он скажет, что выиграл. Или что долга не было.

– Они сами виноваты, – прошептал Ждан в темноту. – Они сами всё забрали. Я лишь верну своё.

Он схватил плотницкий топор, остро наточенный утром для поправки забора. Тяжесть железа придала уверенности. Взял пучок черных стрел.

Руки перестали дрожать. В душе поселился ледяной холод. То был холод убийцы.

Усадьба Старосты спала. Даже псы молчали – Гостомысл был скуп и кормил их плохо, к ночи они, нажравшись падали в овраге, спали как убитые.

Ждан перемахнул через частокол там, где подгнила доска – он знал это место, сам же продал старосте гнилой лес на починку два года назад.

Он стоял у дверей терема. Сердце грохотало так, что казалось, разбудит округу. Он вынул стрелу с черным оперением и с силой вонзил её в дверной косяк. Ещё одну – в стену. Пусть выглядит так, будто дом обстреляли перед штурмом.

Засов был хлипкий. Ждан поддел его лезвием топора, просунув лезвие в щель. Дерево скрипнуло, но поддалось.

Внутри было темно. Ждан знал, где спальня. Он шел на ощупь, сжимая топорище до белизны в пальцах.

Гостомысл спал на широкой лавке, раскинув руки. Во сне он выглядел безобидным стариком. Ждан занес топор.

«Это за мой хутор. За моих детей».

Удар был страшным. Лезвие с хрустом вошло в шею, почти отделив голову. Крови было много – горячая, липкая, она брызнула Ждану на лицо. Староста даже не вскрикнул, только дернулся и обмяк мешком.

Ждан выдохнул. Сделано. Теперь найти грамоту и…

Скрипнула половица.

Ждан резко обернулся. В дверях горницы стояла жена Гостомысла, в белой сорочке, с распущенными волосами. За её спиной, протирая глаза, жались двое сыновей-подростков. Те самые, что стояли за спиной отца при игре.

– Ждан? – тихо, с ужасом выдохнула женщина. Она увидела топор. Увидела кровь.

Она его узнала.

Ждан понял: назад пути нет. Если он уйдет сейчас, завтра он будет висеть на осине. «Лютоволки» не оставляют свидетелей. Если он хочет, чтобы поверили в набег – жалости быть не может.

– Не надо, – прошептал один из мальчишек.

Зверь, что дремал внутри мирного Куркуля, вырвался наружу. Он прыгнул вперед.

…

Через четверть часа Ждан вывалился на крыльцо. Его трясло. Топор был скользким от красного. Рубаха промокла насквозь. Внутри дома воцарилась мертвая тишина.

Он сломал несколько стрел и разбросал обломки по двору. Опрокинул бочку с водой, разбил глиняный горшок. Ударил топором по косяку двери, имитируя яростную рубку.

Затем, набрав в легкие воздуха, он истошно заорал, разрывая ночную тишину Весь-Лесного:

– «ВОЛКИ»! «ВОЛКИ» В ДЕРЕВНЕ! УБИВАЮТ! СПАСАЙТЕСЬ, БРАТЦЫ!

Крик полетел над крышами, будя собак, мужиков и саму Смерть, которая с этой минуты начала свою жатву. Ждан еще не знал, что своим криком он призвал беду не только на себя, но и на людей, о существовании которых даже не подозревал.

Киев шумел, как огромный растревоженный улей. Над Подолом стоял дым от кузниц и гончарных печей, с Днепра доносились крики лодейщиков, загоняющих суда в почайнинскую гавань. Но здесь, на Детинце, за высокими дубовыми стенами, жизнь текла иначе – степенно и опасно.

Ратибор сидел на корточках у коновязи, вытирая промасленной ветошью свой клинок. Это был не украшенный золотом меч, какими щеголяли боярские сынки, а рабочий франкский клинок – тусклый, со сколом на гарде, но острый, как бритва.

Ратибор был варягом по крови, но русичем по духу. Десять лет он ходил в походы с князем. Его лицо, пересеченное старым шрамом от печенежской сабли, редко выражало эмоции. Он умел молчать, умел слушать и умел убивать. В дружине его уважали не за род (рода у него и не было, приблуда из Новгорода), а за то, что он всегда возвращался живым.

– Опять железку ласкаешь, бирюк? – гулкий бас заставил коней вздрогнуть.

К коновязи, переваливаясь утиной походкой, подошел Путята . Широкий в плечах, краснолицый, с добродушной улыбкой, скрытой в густой русой бороде. Путята был силен, как медведь, и столь же бесхитростен.

– Меч ухода требует, – буркнул Ратибор, не поднимая глаз. – Не то, что твоя пузатая братина с пивом.

Путята захохотал, хлопнув Ратибора по спине так, что тот чуть не выронил клинок.

– Я, брат, жизнью наслаждаюсь! Вчера пир был у Твердислава, я такого меду испил! А Милолика моя… эх, Ратибор, зря ты не женишься. Приходишь домой, а там – ласка, тепло, пироги с зайчатиной!

Ратибор криво усмехнулся. Он любил Путяту, как младшего брата, хоть тот и был старше званием (род Путяты был древним, местным). Но в слепую любовь Ратибор не верил. Слишком часто он видел, как жены воинов встречали их из походов, пряча чужие подарки под подушкой.

– Смотри, залюбит она тебя до смерти, – беззлобно огрызнулся Ратибор, вкладывая меч в ножны.

– Не каркай! – отмахнулся Путята. – Лучше пошли. Боярин Свенельд вызывает старших. Вести какие-то… недобрые с юга.

При имени Свенельда лицо Ратибора окаменело. Он не любил этого человека. Слишком скользкий. Слишком умный.

**

В гриднице Князя было сумрачно. Сам Князь, седой, но еще крепкий воитель, сидел на резном кресле, накрытом красным корзно (плащом). Рядом с ним, наклонившись к самому уху правителя, стоял Свенельд.

Боярин Свенельд был красив той холодной, хищной красотой, которая нравится женщинам и пугает детей. Узкое лицо, аккуратно подстриженная борода "лопатой" на византийский манер, перстни на тонких, почти женских пальцах. Но Ратибор знал силу этих пальцев – он видел, как Свенельд одной рукой натягивал боевой лук, пробивавший кольчугу насквозь.

– …в Весь-Лесном, Княже, – вкрадчиво говорил Свенельд, его голос был мягким, как бархат, скрывающий кинжал. – Говорят, «Лютоволки». Вырезали семью Старосты.

Князь с грохотом ударил кулаком по подлокотнику.

– Опять?! Я думал, мы их перевешали три года назад! Ты сам мне докладывал, Свенельд!

– Значит, недоглядели, государь, – Свенельд склонил голову, изображая смирение. Но глаза его бегали.

Ратибор, стоящий у стены, внимательно наблюдал. Свенельд нервничал. Не страх перед Князем, нет. Свенельд теребил золотую цепь на шее – старая привычка, когда он врал или просчитывал ходы.

– Что прикажешь, Княже? – басом прогудел воевода, стоящий напротив. – Послать сотню? Прочешем лес, спалим их норы…

– Нет! – Свенельд перебил воеводу слишком резко, и все удивленно повернулись к нему. Он тут же смягчил тон: – Прости, воевода. Я лишь мыслю о казне и людях. Если пошлем сотню – «Волки» уйдут в болота. Их там и черт не сыщет, только людей сгноим.

– И что ты предлагаешь, советник? – Князь прищурился.

– Хитрость, государь. Малый отряд. Вроде как посольство или дознание. Поедут тихо, якобы не ведая про банду. «Волки» осмелеют, вылезут пограбить. Тут мы их и прижмем, или хотя бы логово вызнаем.

Князь пожевал ус, обдумывая.

– Дело говоришь. Но кто возглавит смертн… дознавателей? Путята?

– Нет, – снова возразил Свенельд, и легкая улыбка тронула его губы. – Путята… слишком горяч. Тут нужен ум холодный, глаз зоркий. Кто следы читать умеет, а не только чарками греметь.

Свенельд медленно повернул голову и встретился взглядом с Ратибором. В глазах боярина было что-то странное. Насмешка? Или приговор?

– Пусть едет Ратибор. Он из леса вышел, лес его и примет. А Путяту оставим здесь, на стене, догляд нужен и за городом.