Она протянула руку к саквояжу. Поколебавшись, Кэтти отдала его.
– Но всё же, где мы находимся? Что это за место? – осмелев, спросила Кэтти, не двигаясь. Дама, которая повернулась уже, чтобы идти наверх, остановилась. Женщина в чёрном снова грубо расхохоталась.
– Ты в борделе, детка. В доме терпимости, увеселения, порока – зови, как хочешь.
Дама дёрнулась. А Кэтти, хотя и побледнела смертельно, но выражения лица не изменила.
– Знаешь, чем тут женщины занимаются? – издевалась женщина, глядя на опущенные плечи дамы. – Ублажают мужчин. Раздеваются догола, раздвигают ноги и не только ноги…
– Я знаю, что такое бордель, – спокойно сказала Кэтти. Бледность еще не сошла с её лица. – В книгах моего отца о языческих ритуалах варваров и римском праве я читала об этом. История римских цезарей времен Империи полна примеров того, о чём вы говорите. Имена Мессалины и Клеопатры мне тоже знакомы, как и дела, прославившие их. И я тоже не понимаю, зачем я здесь.
– Ты не будешь здесь, – процедила женщина, снова оглядывая её с ног до головы. – По крайней мере, пока.
– Она не будет на тебя работать, – неожиданно твёрдо сказала дама, резко развернувшись к женщине.
– Это мы посмотрим, – Женщина ухмыльнулась. – Жизнь непредсказуема.
– Если меня отдали в бордель, одно могу предсказать точно, – серьёзно сказала Кэтти. – Ни отца, ни мать я не прощу.
Обе женщины удивлённо посмотрели на неё.
– Поддержи её, а то она сейчас в обморок хлопнется, – сказала женщина брезгливо.
– Не беспокойтесь, – ответила Кэтти, поднимая на неё глаза, в которых уже не было ужаса. – Я ещё ни разу не падала в обморок. Даже в притворный.
Она подошла к даме и тронула её за руку.
– Мне действительно надо отдохнуть, – сказала она.
Дама погладила её по голове. Кэтти вежливо отстранилась. Дама вздохнула и направилась к лестнице. Женщина в чёрном с циничной усмешкой смотрела на них.
– Ты будешь на меня работать. Не сейчас – так через год. Не через год – так через пять. Все воспитанницы приюта Марии Магдалины возвращаются сюда. Рано или поздно. Все. Всегда.
Кейт давно не переступала порога этого дома. Девять лет, проведенных ею в пансионе Магдалины, её тётя, Нэнси Стаффорд, ни разу не назначала ей встреч здесь. Если нужно было передать письма или деньги, или просто обменяться новостями, они встречались сначала в приёмной пансиона, потом в гостиницах Плимута. От встречи к встрече Кейт наблюдала, как меняется её тётя. Нет, она по-прежнему разительно походила на мать Кейт. Однако Кейт помнила резкие суровые черты лица своей матери, на лице которой всегда лежала печать уверенности в правильности своих мыслей, поступков и суждений. Лицо же Нэнси Стаффорд отражало грусть и едва уловимую мягкость характера. Однако в последнее время оно стало припухлым, отражая образ жизни, который вела его хозяйка. Но печать скорби и тоски не сходила с него никогда. Поэтому Кейт перестала приглашать её в пансион. В то, что её тётя – это двоюродная сестра её матери, Кейт не верили. И первые годы пребывания в пансионе она была часто бита теми девочками и девушками, которые считали, что этим она ставит себя выше них. Возможно, это и следовало бы делать, поскольку внебрачные дочери оступившихся дурочек или неожиданные плоды матерей-проституток часто выбирали себе ту же дорогу по достижении возраста 12—15 лет. Потому как любителей юного тела в домах терпимости всегда было полно. Особенно в Плимуте – городе, в котором мужчины сменяли один другого с приходом нового корабля. Но не Кейт. Её тяга к знаниям вызывала недовольство у монахинь монастыря, опекавшего приют, которые считали, что их подопечные, в лучшем случае, могут стать прислугой в каком-нибудь не слишком респектабельном доме. Прислуге же знания не нужны.
