Читать онлайн Иоланта Сержантова - Смакуя каждое мгновенье...

Месяц

Я вышел из дому не за делом, но по обыкновению поздороваться с луной или её братом-близнецом, месяцем, чей там теперь был у них черёд я особо не разбирал, и, — о, чудо! — выбравшись из-под пухового одеяла облака, с краю кровати неба сидел себе, покачивая ножкой месяц. И... он не сверкал нынче, не сиял, но словно ощетинился коваными доспехами из ровных остроконечных пирамид лучей. Их было ровно четыре.

Похожий на розу румбов, морскую розу или розу ветров1, месяц был куда как скромнее её букета и вычурных очертаний, приятнее сердцу и взгляду, более к месту, уместнее для той местности, над которой изволил почивать.

Отливая серебром, братец месяц, тем не менее, проявлял несомненное лукавство, притворяясь обыкновенным. Он не желал виниться в чуде, и без зазрения совести светил, сиял, лучился, а за ним, с ним заодно, и вся округа, ибо неведомо было никому, доведётся ли ещё когда встретиться взглядом с подобным, но то что николи прежде, то уж без сомнения.

Тем вечером месяц был похож на себя менее, чем когда-либо прежде. И всё же, он был так изумительно схож с тем, которым представляется добродушному, но взыскующему прекрасного обывателю в безлунную ночь. Месяц казался будто срисованным с детского сна, что просочился сквозь веки со слезою радости и не успел сбежать ручейком на измятую щекой подушку.

...Я вышел из дому не за делом, а просто, — пожелать доброго вечера луне.

Анабиоз

В состоянии анабиоза

жизненные процессы земноводных

замедляются до бесчувствия...

Интерпретация термина автора

Обессилел день, занемог, оступился, уронил себя на сдвинутые в угол сумерек стулья. Грозили ему наказанием недолго, не то до закатного часу, не то раньше, да пожалели за неловкость, заодно и за облако, что зияло синяком во всё небо — от ободранной о крону леса коленки горизонта до стекающей в беспечность легкомысленного «когда-нибудь» дороги, что тает в недостижной2 никогда дали.

Ласточки скатываются с горы полёта в низину просвета промеж деревьев, приоткрыв в улыбке клюв, заодно услужливо набивают его докучливой мошкарой, комарами, что вялы в свой черёд. Ошалевшие из-за аромата разнотравья, в полушаге, в полувзмахе крыл от дурноты, им почти всё едино — в чью пасть попасть. Полно, впрочем. Так ли уж всё им равно?..

Разумно до бессердечия распорядилась нами природа. Всяк всякого поедом ест. С улыбкой ярости, сокрушаясь и страдая, сокрушаем, сводя на нет судьбы друг друга.

Сошёл за ночь синяк облака, а наутро, когда колодец исходил паром, обещая зной, лягушки одна за одной проклюнулись из воды пруда, будто из бутона, и, споро перебирая ластами, словно летняя, вылинявшая на солнце ребятня, подплывали поближе и с умильным выражением вопрошали:

— Ну, как вы тут? Как вам здесь было без нас?

— Таки дурно! Дурнее некуда! — искренне вопили мы, а лягушки ласково, будто старушки, внимали вырвавшейся наружу тоске и вполне довольные ответом, то ворковали по-голубиному, то мяукали нежно. Ибо и мы им чудились, снились, казались в их ледяном бесчувствии, что бы там про это ни говорили учёные мужи.

...Обессилел день, занемог вечером... ввечеру...

Аист

Гнездо аистов на крыше дома - к счастью...

Народная примета

Аист ходил широким шагом, будто классный наставник, что втолковывает недорослям понятные всем, кроме них правила. Не менее схож аист и с профессором, что, заложив руки за спину, мерит шагами учебную комнату, и обращаясь в сторону привычной к словесным баталиям кафедры заместо оппонента, вслух обдумывает нечто важное, вкладывая в каждый шаг новый довод, куда как весомее прежнего.

Из-за увлечённости не замечает он хихикающих подле школяров, недоумевающих, пожимающих плечами коллег и растерянности молодой супруги в дверях, что соскучившись принесла ему узелок с куском домашнего пирога, а теперь стоит и не понимает — то ли окликнуть уже супруга, прервав неловкость, то ли ворочаться домой к маме, которой уж точно повсегда есть до неё дело.

Впрочем, в девичестве мамашиного внимания ей и так часто бывало чересчур, так что в своём маленьком хозяйстве желается собственного порядка, без оглядки на хотя и родное, но чужое «хорошо» или «плохо», а посему... Набравшись духу, учительша3 подходит к распалившемуся, разгорячённому от раздумий супругу и тронув его за рукав, просит идти за нею на квартиру, где к приходу хозяина давно уже готов и стынет обед.

По дороге домой супруги молчат, не мешая думать друг другу. Он — про её деликатность, она — об науке, в которой мало что понимает, но тщится понять, дабы не оказаться в один миг ненужной и неинтересной мужу.

Дорога сыра после ночного ливня, на обочине в ряд — словно выкрученные вручную мокрым бельём стволы. И тут же, понавдоль, по траве прохаживается аист. Временами он останавливается, дабы приглядеться к чему-то под ногами, и идёт дальше. Лягушки от греха подальше, под покровительством плотного занавеса ливня, уже перебрались на время в ближайшую канаву. Полная воды, она, само собой, не пруд, не река, но ничего, покуда, до сроку, сойдёт и так. А аист... пусть себе ходит, где ходил, мешаться у него под ногами нет нужды ни лягушкам, ни кому-либо ещё.

— Надоест же ему когда-нибудь?.. — прерывает молчание супруг.

— А как же! Надоест, дай только срок. — рассудительно соглашается жена.

— И долго ждать? — продолжает расспросы супруг, лишь дабы услышать звук бесконечно милого ему голоса.

— Таки до осени, не дольше. — с охотой откликается жена и добавляет, — По обыкновению...

— По обыкновению... — эхом откликается супруг и кивает не одною только головой, но всем своим существом, отчего вновь делается похожим на аиста, который провожает их почти до самых дверей дома, на крыше которого который уж год вьёт своё гнездо.

На грани...

Я помню его суровым, стройным, в распахнутой ветром шинели. Со смеющимся, искрящимся лукавством взглядом, преувеличенным очками. В плащ-палатке, с которой стекает вода на вязаный коврик в прихожей. С рядом орденских планок на пиджаке, что подчёркивали торжественность неизменной минуты молчания в майский победный день.

Дед. Я часто вспоминаю его с собакой на поводке и сжатой в руке тростью. Но никак не могу припомнить того её стука по ступеням, хотя саму руку, обветренный на ветрах времени кулак с шелушащейся кожей ...его запомнил навечно. Дед багровел, потрясая тем кулаком, когда слышал про бесчинства и коварные планы немцев, о которых сообщали ровными, бесстрастными почти голосами дикторы программы «Время».

Дед был родом из обыкновенной в ту пору многодетной семьи, раскулаченной по причине всегдашнего крестьянского трудолюбия и дотошности. Из семьи, где двенадцать братьев и сестёр со родителями работали от зари до зари на полях, да кроме того имели собственную мельницу и прессы для выгонки подсолнечного масла.

Когда семья лишилась своего просторного дома, разъехались чада кто куда, по городам и весям. Не в одночасье, впрочем, и не потеряли друг друга из виду вовсе, но всё же... Жила-была семья, полным лукошком, да просыпалось то лукошко, хватило каждому по республике от большой страны, ну и ещё осталось маленько.

Про многих знаемо, про каждого ведомо, особенно про деда.

В послужном его списке числится служба, работа в школе. Во время учёбы в химическом техникуме он напросился на практику в Ленинград, где каждый день после звонка и всё воскресенье прогуливался по Эрмитажу. Насыщался прекрасным, беседовал со служительницами, которые хорошо помнили то время, когда находились фрейлинами при дворе Государя Императора.

Фотографическая память вкупе с энциклопедическими знаниями, — не от того ли деду прочили большое будущее? Но июнь сорок первого подвёл черту планам и мирной жизни. Он же разделил людей на тех, кто не делает отличий между защитой семьи и Отчизны, и теми, прочими, с короткой на всё памятью обывателя4.

Уходя на фронт, дед оставил жену с четырьмя детьми: трое своих, младшей из которых не исполнилось ещё и месяца, да племянница, дочь арестованной по ложному доносу сестры.

На одной чаше весов расположилась основательная по всем статьям бронь и тревога за близких, на другой - совесть. «Что я потом скажу сыну?» — только и смог сказать дед жене на прощание. Один за одним уходили в вечность годы войны. Дети торопились научиться читать и писать, чтобы самим писать письма отцу на фронт. Ждали, каждый по-своему, и дождались.

Мать рассказывала: «Помню, сижу на крыше школы, а по двору идёт красивый молодой папа домой... с войны.»

Она не говорила о том, как пряталась под столом от бомбёжек, и как едва не умерла в июле сорок первого от крупозного воспаления лёгких. Кулёчек сахара вытребованный бабушкой в райкоме, спас её, двухмесячную. Но вот «красивый молодой папа с войны...» Это воспоминание не избыть из памяти нечем и никогда.

После Победы дед перевёз семью по месту службы в Германию, и через годы прожитые там, когда уже казалось — всё, довольно, — посылал рапорт за рапортом, с просьбой вернуть его на Родину, но раз за разом получал отказ, потому как нужно было кому-то наводить порядок и отстраивать разрушенные города. Ибо совестлив русский человек. И прежде, чем поднимать свою страну из руин, он протянул руку, помогая подняться, встать на ноги поверженному врагу.

То - судьба русского народа, что повсегда на грани безрассудства и благородства.

...Дед. Я помню его входящим в дом с улицы. Запотевшие стёкла очков, сбегающие по плащ-палатке струи дождя. Они собирались вокруг его сапог в тесной прихожей, будто невыплаканные за всё про всё слёзы. А бабушка вздыхала тихонько и шла за тряпкой, дабы молча вытереть пол...

В хрустальной вазе рассвета...

Ласточка сорвалась ввечеру с гнезда у двери и спросонок задела крылом, едва ли не по носу щелчком. Выправилась на лету, провела по волосам нежно. Чиркнула своё неизменное «Прости...» и вернулась, присела на край колыбели, принялась баюкать детушек малых, что растревожились в тесноте разрисованных яиц, как в пелёнках. Изнутри написанного5 покуда не увидать, а с острого конца, поверх скорлупы, начертано тонко да густо, с тупого — тяп-ляп6, небрежно, хотя не от нерадения, но от слабости. Поди, натаскай пятьсот щепотей багна7 ко гнезду, поневоле притомишься8.

Обвисли серёжки колокольчиков, как серьги петушка. Стушевались сумерек, поникли. Ржавый от заката горизонт чуть загорожен лесом, что поёт на разные голоса, дышит душно цветами пастушьей сумки. Их, мелких, не прячут промеж страниц, из них не собирают букетов и не ставят в маленький фарфоровый кувшин на бюро у изголовья. Оставляют расти до поры.

Небо густо намазано рыхлым смальцем тучи. Понавдоль дороги, из стороны в стороны — ласточки. Ластятся то к земле, то к небушку. А по обочинам дороги — выкручены, перекручены ветром стволы, заломлены бурей плечи, будто сломлены.

Но всё одно - скоро быть лесу в хрустальной вазе рассвета. Не миновать ему того, не избежать.

Шаги лета

Утренняя спросонок неразговорчивость куда как красноречивее сумеречной болтливости с деланной весёлостью. С утра ты как бы весь в себе, и в тот же час открыт, незамысловат, слегка неловок, и тем понятен, и от того. Что называется — как на ладони, ну и чист заодно, аки младенец, наивен, готов разделить тревоги, выслушать, услужить... Не выслужиться! Но улыбнуться одобрительно, поддержать под локоток оступившегося, поднести нагруженную не для тебя сумку до вагона, а то и заволочь её по ступеням в тамбур, невзирая на больное колено. А на благодарное и суетливое: «Ой, спасибо вам большое! Да вы уж ничего, идите, дальше я как-нибудь сама, не то из-за меня на свою электричку опоздаете...» — отвечается важно, на полном серьёзе, будто сам начальник всего, какого ни на есть движения: