Читать онлайн Дмитрий Григорьев - Смерть Ад или Рай

Глава 1.

Кабинет

Стены были белыми. Не больничная стерильность и не молочная мягкость – скорее белизна ожидания, когда лист чистой бумаги смотрит на тебя, и ты ещё не знаешь, что на нём напишешь. Чёрный стол, чёрное кресло, чёрный стул для посетителей – единственные твёрдые предметы в этой пустоте, если не считать картин.

Их было семь. Разного размера, в простых деревянных рамах, развешанные без строгого порядка. На одной – мальчик лет восьми кормит бездомного пса у помойки, снег падает ему на шапку. На другой – старуха держит за руку мужчину в больничной палате, и его лицо наполовину скрыто тенью. Третья изображала девушку, которая читает книгу на подоконнике, а за окном – салют. Смерть не знала, что это за салют: война или праздник. Она помнила только то, что девушка улыбалась, а через два часа умерла от разрыва аневризмы. Та улыбка осталась на картине.

Смерть сидела в чёрном кресле. Капюшон был накинут глубоко, и из-под него не было видно лица – только сгусток темноты, легкая дымка, которая колыхалась, когда она двигала головой. В этой тьме нельзя было угадать черт, но те, кто работал рядом, знали: она видит всё.

Она перелистывала подшивку. Тени называли это «текучкой». Дела, которые не требовали её вмешательства: отчёты чтецов, подтверждения приёмки душ, несколько запросов от вышестоящих – из Пустоты приходили только изредка, и каждый раз Смерть внутренне собиралась, хотя голос за дверью с надписью «Пустота» никогда не повышал тона.

Руки, которые держали бумаги, были человеческими – бледными, с длинными пальцами, без колец, без украшений. Тени привыкли. Они вообще ко многому привыкли.

В дверь постучали.

– Да, – сказала Смерть. Голос у неё был женщиной лет тридцати восьми – с хрипотцой, как если бы она много говорила или много молчала, и то и другое истиной.

Вошел Феликс. Тень с узнаваемой походкой: он всегда чуть пританцовывал, даже когда просто нёс бумаги. Его силуэт был обычным – мужской, среднего роста, без деталей, но двигался он так, что любой узнал бы в нём того, кто любит свою работу.

– Привет, начальница, – он положил на стол три серые папки. – Принял. Две в рай, одна в ад. Чтецы молодцы, чётко разобрали.

– Спасибо, – Смерть взяла верхнюю папку, открыла. Фотография женщины лет пятидесяти, краткое заключение: «Добрых дел: 142, злых: 8. Направление: рай». Она поставила подпись, отложила.

– Как там на Земле? – спросила она без особого любопытства, скорее по привычке поддерживать разговор.

– Слякоть, – Феликс сел на чёрный стул, откинулся. – Осень. Ты бы видела, что творится в Париже в этом году. Дожди, люди бегут, а я стою, душу забираю. Мне одна старушка сказала: «Ну наконец-то, а то всё дождь и дождь». Я чуть не засмеялся.

– Смеяться при душах не рекомендуется, – заметила Смерть.

– А я и не смеюсь. Я профессиональный.

Она промолчала. Феликс был хорош в своей работе – быстр, точен, и души уходили с ним спокойно. Это главное.

В дверь снова постучали, но на этот раз не дождались ответа. Вошёл Марк – тень, которая всегда казалась чуть ниже, чем была, потому что сутулился. Его силуэт словно бы всё время пытался свернуться калачиком, но работа не позволяла.

– Опять чтецы напутали, – сказал он вместо приветствия. – Прислали мне душу с пометкой «ад», а у неё там, – он потряс листом, – сорок три добрых дела против тридцати восьми злых. Какой ад, скажи мне?

– Перепроверили? – Смерть протянула руку.

– Перепроверил. Я всегда перепроверяю, потому что они…

– Хорошо, – она взяла лист, пробежала глазами. – Ошибка чтецов. Перенаправь в рай. И напиши им замечание.

– Напишешь им, – буркнул Марк. – Они в своей картотеке сидят, как сычи, ничего не видят…

– Марк, – голос Смерти не изменился, но в нём появилась та самая нотка, после которой спорить переставали. – Сделай.

– Сделаю, – он забрал лист и вышел, бросив на Феликса взгляд, который должен был означать «ты ещё здесь?».

Феликс улыбнулся (если тень может улыбаться, то он улыбнулся) и тоже поднялся.

– Ладно, пойду. У меня ещё два забора в очереди.

– Два?

– Ну, два человека. Один в Нью-Йорке, другой в Киото. Разница в двенадцать часов, но я управлюсь. Времени же нет, – он сделал движение, похожее на подмигивание, и вышел.

Смерть осталась одна.

Она посмотрела на картину с мальчиком и псом. Снег на той картине никогда не таял. Она помнила этот момент: холод, запах мокрого картона, мальчик отламывает кусок хлеба от буханки, которую нёс матери, и бросает псу. Пёс сначала боится, потом берёт. Мальчик смеётся. Через три дня он умрёт от воспаления лёгких. Смерть тогда была рядом, но мальчик не боялся. Он спросил: «А собачка будет жить?» Она сказала: «Да». Пёс действительно прожил ещё пять лет.

Она перевела взгляд на другую картину: мужчина и старуха в больнице. Мужчина был её сыном. Он пришёл прощаться, но старуха уже не узнавала его. Он плакал, а она гладила его по голове и говорила: «Тише, тише, мальчик мой». Она думала, что это её отец. Смерть тогда долго не могла вынести приговор – слишком много боли было в этом моменте, слишком много любви. В итоге отправила старуху в рай. А мужчину потом встретила через сорок лет, и он тоже пошёл туда же. Наверное, они встретились.

Смерть вздохнула. Иногда она позволяла себе такие минуты – просто смотреть на картины и вспоминать. Это не влияло на работу. Работа была превыше всего.

В дверь постучали в третий раз. Стук был другим – не уверенный, как у Феликса, и не раздражённый, как у Марка. Тот, кто стучал, был спокоен и сосредоточен.

– Войдите.

Дверь открылась, и вошла тень. Смерть узнала её – Мира. Одна из самых внимательных, одна из тех, кто подолгу сидит в картотеке, перепроверяет каждую деталь. Её силуэт был женским, чуть выше среднего, и двигалась она плавно, без суеты.

– Спорное дело, – сказала Мира и положила на стол папку, перевязанную серой лентой.

Смерть взяла её. Серый цвет означал, что чтецы не смогли определить однозначно. Это случалось нечасто – примерно раз в год, иногда реже.

– Кто?

– Алексей Соколов, 1923–1943. Солдат, Великая Отечественная война. Погиб от ран в госпитале.

Смерть открыла папку. Краткая выписка: добрых дел – 43 балла (по предварительной оценке), злых – 35. Но примечание чтецов гласило: «Оценка может быть пересмотрена в связи с неоднозначностью мотивации. Рекомендуется личное рассмотрение Смертью».

– Перевес в пользу добра, – сказала Смерть. – Почему спорное?

– Потому что самое тяжёлое зло, – Мира кивнула на папку, – убийство невинного старика во время разведки. Чтецы поставили 10 баллов, но они не учли контекст.

– Какой контекст?

– Если бы старик закричал, погибла бы вся группа. Алексей убил его, чтобы спасти товарищей. Но старик был не причастен к войне, просто пас овец. Чтецы видят факт, а не причину.

Смерть помолчала. Потом закрыла папку.

– Хорошо. Я пойду сама.

– Можно с вами? – спросила Мира. – Я провела с этим делом много времени. Может, смогу помочь.

Смерть посмотрела на неё. Из-под капюшона нельзя было прочитать выражение – только дымка, тьма, которая смотрела в ответ. Но Мира чувствовала, что начальница оценивает её.

– Почему нет, – сказала Смерть. – Пошли.

Она встала, и комната вдруг показалась меньше – Смерть была почти два метра ростом, и даже в белых стенах её силуэт казался единственным тёмным пятном, провалом, который движется. Она взяла со стола блокнот и ручку, сунула их в складки балахона.

– Подожди, – сказала она Мире, остановившись у двери. – Мне нужно сначала зайти к Пустоте. Доложить о спорном деле. Это займёт минуту.

Мира кивнула и осталась в кабинете. Смерть вышла в коридор, который не имел ни начала, ни конца – просто серый тоннель с множеством дверей. Тени сновали туда-сюда, неся папки, обмениваясь короткими фразами. Никто не обращал на неё внимания. Они привыкли.

Она остановилась перед дверью, на которой не было таблички, но все знали, что здесь написано «Пустота». Даже если приглядеться, букв не было – просто гладкая поверхность, но каждый, кто подходил, читал это слово у себя в голове.

Смерть постучала.

– Войдите, – сказал голос изнутри. Спокойный, точный, без лишних интонаций. Мужской, но не низкий – такой голос мог быть у человека, который никогда не повышает тона, потому что в этом нет необходимости.

Она вошла.

Комната была белой. Всё – стены, пол, потолок – сливалось в одно сияющее пространство без углов и граней. Посередине стоял простой деревянный стул. А напротив, там, где должна быть стена, зияла бездна. Чёрная, глубокая, но не страшная – скорее бесконечная. Из этой бездны и шёл голос.

Смерть села на стул. Никто не предлагал ей сесть – это было частью ритуала.

– Спорное дело, – сказала она. – Алексей Соколов, 1923–1943, солдат.

– Я знаю, – сказала Пустота. – Продолжай.

– Предварительный баланс: 43 против 35 в пользу добра. Но последнее зло – убийство мирного старика – требует личного разбирательства. Чтецы не смогли оценить мотивацию.

– Что ты думаешь?

Смерть помолчала. Вопрос был не о фактах, а о её ощущении. Пустота всегда спрашивала именно это: не цифры, не правила, а то, что сама Смерть считает важным.

– Я думаю, что этот человек не заслуживает однозначного ада, – сказала она. – Но и рай без разбирательства был бы ошибкой. Я пойду к нему.

– Хорошо, – сказала Пустота. – Возьми с собой ту, которая принесла дело. Наблюдай. И помни: твоя оценка – последняя.

– Я помню.

– Свободна.

Смерть встала, вышла из белой комнаты, закрыла за собой дверь. В коридоре её уже ждала Мира.

– Ну что? – спросила тень.

– Идём, – сказала Смерть. – Время не ждёт. Хотя для нас его и нет.

Она взяла Миру за руку – холодную, как всегда бывает у теней, – и сделала шаг.

Коридор исчез.

Вместо него появился запах карболки, керосина и старой крови.

Они стояли в палате военного госпиталя.

Палата была длинной и узкой, как коридор. Вдоль стен стояли железные койки, покрытые серыми одеялами. На некоторых лежали люди – молодые, старые, с бинтами, с ампутированными конечностями, с лицами, которые даже во сне не могли разгладиться от боли. Запах карболки въелся в дерево, в ткань, в сами стены. Смерть знала этот запах. Она бывала здесь много раз.

Они стояли у третьей койки справа. На ней лежал парень лет двадцати – светлые волосы слиплись от пота, щеки ввалились, одна рука перебинтована и прижата к груди, другая вытянута вдоль тела. На тумбочке стояла кружка с водой и лежал потрёпанный конверт – письмо, которое не успели отправить. Алексей Соколов. Он не двигался. Только грудь медленно поднималась и опускалась под толстым слоем бинтов, и воздух выходил со свистом – госпитальная пневмония добивала то, что не смогли осколки.

– В коме, – тихо сказала Мира. – Врачи говорят, уже не очнётся.

Смерть кивнула. Она подошла к койке, села на край – железо жалобно скрипнуло под её весом, хотя веса в ней не было. Из-под капюшона всё так же тянулась дымка, но сейчас она казалась гуще, плотнее. Смерть протянула руку и коснулась лба Алексея.

Пальцы встретили горячую, влажную кожу. На секунду ей показалось, что она слышит его сон – обрывки, осколки: взрывы, крики, чей-то голос, зовущий «мама». Но она не стала вслушиваться. Это было нечестно.

– Пора, – сказала она.

Она взяла его за руку – ту, что лежала поверх одеяла, здоровую – и потянула на себя. Тело осталось на койке, но что-то поднялось из него, отделилось, как пар от чашки, и через секунду рядом с ней стоял он.