Читать онлайн Мунбин Мур - Стеклянный след

Дождь в этом городе никогда не заканчивался. Он просто делал паузу, чтобы перевести дух, а потом начинал снова — тихий, назойливый, как чужой шёпот за спиной.

Я стоял у окна своей квартиры на седьмом этаже и смотрел, как капли сползают по грязному стеклу. Снаружи ревела Манхэттенская трасса, хотя до неё было почти две мили. Просто этот район — Лонг-Айленд-Сити — умел превращать любую тишину в гул. Здесь даже собственное дыхание казалось чужим.

Зазвонил телефон.

Я не бросился к нему. В моём возрасте и с моей репутацией торопиться могут только клиенты, которые собираются вас обмануть. А такие всегда звонят во время дождя. Проверено.

— Слушаю.

— Мистер Хейз? — Голос был женским, но не тем дрожащим, что ищет защиты. В нём звучала сталь. Такая бывает у людей, которые уже перестали бояться, потому что самое страшное уже случилось. — Мне сказали, вы занимаетесь нестандартными делами.

— Кто сказал?

— Человек, которому вы когда-то нашли дочь. Живую. Через три года после того, как полиция закрыла дело.

Я молчал. Таких дел было всего два. Одно закончилось в морге. Другое — в приюте для девочек-подростков в Апстейте, где ребёнка нашли через четырнадцать месяцев после похищения. Клиент тогда плакал так, что я впервые в жизни почувствовал себя палачом, а не спасителем.

— Я вас слушаю, — сказал я, не подтверждая и не отрицая.

— Меня зовут Элен Кордес. Мой муж пропал. Шесть дней назад. Полиция говорит, что он просто ушёл. Говорят, что такое бывает — мужчины бросают всё в сорок пять и уходят к другой. Но я знаю своего мужа. Он не ушёл. Его забрали.

— Чем он занимался?

Пауза. Достаточно длинная, чтобы я успел зажечь сигарету.

— Он был художником. Но не тем, что рисует подсолнухи для галерей в Сохо. Адам работал со стеклом. Арт-объекты. Инсталляции. В прошлом году одна из его работ висела в Музее современного искусства.

— И кого могла заинтересовать стеклянная скульптура настолько, чтобы похитить автора?

— Не скульптура, — её голос стал тише. — Несколько дней назад, перед исчезновением, он позвонил мне в два часа ночи. Сказал, что случайно создал нечто. Такое, чего не должно существовать. Он был пьян или напуган — я не поняла. Но он сказал дословно: «Элен, я нашёл способ запечатать в стекле то, что нельзя потрогать. И теперь за мной придут».

Я выпустил дым в приоткрытую форточку. Дождь тут же забил его обратно.

— Зачем вам частный сыщик, миссис Кордес? Полиция ещё работает по вашему заявлению?

— Полиция? — Она почти рассмеялась, но в этом смехе не было веселья. — Детектив, который ведёт дело, сказал, что у мужа, скорее всего, кризис среднего возраста. Он предложил проверить отели в районе Порт-Оторити, потому что «такие всегда уезжают на автобусах».

Я знал этот почерк. Нью-Йоркская полиция задыхалась от убийств и ограблений. Пропавший художник с «кризисом» — это бумажка, которую спустят в унитаз до конца смены.

— Где вы сейчас?

— У себя дома. В Бруклине, Данбо. Это недалеко от набережной.

— Не двигайтесь. Я буду через час.

Я повесил трубку, не дожидаясь ответа. Правила хорошего тона в моей профессии — это лишний груз, который топит быстрее пули.

Гардероб у меня аскетичный: чёрные джинсы, серая рубашка, куртка из плотной ткани, которая не промокает первые полчаса. В карман — блокнот, ручка, диктофон с выключенным микрофоном (включишь только когда увидишь, что тебе не воткнут нож в ребра). В кобуру под мышкой — «Глок-19». Тяжелый, надёжный, как память о всех, кого я не успел спасти.

Машина — «Субару Аутбек» десятилетней давности. Серая, незаметная, с тем же характером, что и у меня: не сдаётся, но и не блещет.

Дорога до Данбо заняла сорок семь минут. Я намеренно не включал радио. Тишина в машине — это не отсутствие звука. Это процесс, когда ты раскладываешь в голове факты, которых пока нет, и пытаешься предвидеть ходы, которых никто ещё не сделал.

Дом Кордесов стоял в конце тихой улицы, упиравшейся в парк. Двухэтажный бруклинский таунхаус с чёрной кованой решёткой на окнах — признак того, что владельцы либо параноики, либо уже знают, что кому-то понадобилось то, что внутри.

Элен Кордес открыла дверь раньше, чем я успел постучать.

Ей было около сорока. Высокая, худая, с острыми плечами и глазами, которые видели что-то такое, от чего нормальный человек закричал бы. На ней был простой серый свитер и джинсы. Волосы собраны в небрежный пучок — не потому, что она хотела выглядеть стильно, а потому что у неё не осталось сил даже на расчёску.

— Вы быстро, — сказала она.

— Я всегда быстро, когда дело пахнет стеклом и исчезновениями.

Она посторонилась, пропуская меня внутрь.

Дом пах дорогим деревом, кофе и чем-то ещё — тем специфическим запахом, который появляется в жилищах, где поселилась тревога. Он не имеет описания, но любой детектив узнает его с первого вдоха. Запах беды, которая уже здесь, но ещё не проявилась.

— Показывайте, — сказал я, не снимая куртки.

— Что?

— Всё. Его мастерскую. Его вещи. Компьютер. Мусорное ведро в ванной. И особенно — то место, где он работал в последние дни.

Элен провела меня на второй этаж, в комнату, которую явно переделали под студию. Там было светло, несмотря на дождь: три больших окна, белые стены, пара профессиональных ламп на штативах. Посередине — массивный стол из нержавейки, заляпанный чем-то прозрачным, но не водой. Я провёл пальцем по поверхности — следов не осталось. Засохшая смола, может быть, или клей. Или что-то другое, чему я пока не знал названия.

— Что он делал в последнюю ночь? — спросил я, оглядывая стеллажи с инструментами. Горелки, кварцевый песок, несколько форм, пара готовых фрагментов, похожих на ледяные осколки.

— Работал. Он всегда работал по ночам. Я легла около двенадцати, а когда проснулась в семь — его уже не было. Автомобиль на месте. Телефон отключён. Карточкой не пользовался.

— А что-нибудь из этого? — я кивнул на стол. — Пропало?

Элен замерла. Я увидел, как она вспоминает, перебирает в голове каждый предмет, каждую мелочь.

— Да, — сказала она медленно. — Был один фрагмент. Маленький. Размером с ладонь. Он называл его «отпечатком». Я не понимала, что это значит. Но он сказал как-то, что это самое важное, что он создал. И что если это попадет не в те руки, то всё... — она запнулась. — Всё станет слишком реальным.

— Слишком реальным что?

— Не знаю. Зло, наверное.

Я прошёл к дальней стене, где висели несколько готовых работ. Абстрактные формы, плавные линии, стекло на стекле, слои, которые создавали иллюзию глубины. Красиво. Дорого. И совершенно бесполезно для расследования.

Но потом я заметил кое-что на полу.

У дальней ножки стола, в углу, там, где никто не стал бы мыть пол, потому что это просто щель между металлом и плинтусом, лежал мелкий осколок. Почти незаметный. Прозрачный, как слеза.

— Миссис Кордес, — сказал я, не оборачиваясь. — Вы убирались здесь после его исчезновения?

— Нет. Я... я не могла. Полиция сказала ничего не трогать, но они даже не взяли отпечатки.

Я опустился на корточки. Достал из кармана пинцет — маленький, титановый, купленный в магазине для моделистов, но идеально подходящий для моей работы. Аккуратно подцепил осколок.

Он был очень тонким. Почти невесомым. На вид — обычное битое стекло, какое валяется в любой мастерской. Но когда я поднёс его к лампе, он вспыхнул изнутри. Не отразил свет, нет — именно вспыхнул, будто внутри горел крошечный, запертый навсегда, огонь.

И на одной из его граней я увидел цифры. Выгравированные или выжженные — невозможно было разобрать без микроскопа. Четыре символа. Два из них стёрлись, но два остались читаемыми: «19» и под ними — «85».

— Что это? — спросила Элен, подходя ближе.

— Улика, — сказал я, аккуратно укладывая осколок в пластиковый контейнер. — Самая хрупкая из всех, что у меня были.

Я поднялся, чувствуя, как под курткой нагревается кобура. Или мне просто показалось.

— Скажите, миссис Кордес. Ваш муж когда-нибудь упоминал слово «Хрустальный дом»?

Она побледнела так, что стали видны голубые ниточки вен на шее.

— Откуда вы это знаете?

— Я не знаю. Я задаю вопрос. Отвечайте.

— Он... он сказал это за три дня до того, как исчез. Во сне. Я проснулась от того, что он бормотал: «Они придут из Хрустального дома. Не дай им найти». Я подумала, это кошмар.

Я убрал контейнер во внутренний карман куртки. Дождь за окном усилился, забарабанил по стеклу, будто кто-то снаружи просился внутрь.

— Вот что, — сказал я. — С этой минуты вы не общаетесь ни с кем, кроме меня. Не звоните в полицию. Не звоните друзьям. Не выходите в соцсети. И не впускайте никого в дом, даже если это будет человек с удостоверением ФБР. Вы меня поняли?

— Почему? Что происходит?

— Я пока не знаю, что происходит. Но знаю вот что: ваш муж не сбежал. Его забрали. Забрали не случайно. И осколок, который я нашёл — он не мог появиться здесь сам по себе. Кто-то его оставил. Возможно, тот, кто забрал Адама.

Я направился к выходу.

— Вы уже уходите? — В её голосе впервые прозвучало что-то, похожее на панику.

— Мне нужно проверить одну вещь. Не провожайт...

Она меня не слушала. Шла следом, как тень, которая боится остаться одна. У самой двери я обернулся.

— Миссис Кордес, цифры «19» и «85». Что для вашего мужа значил 1985 год?

Она открыла рот, собираясь ответить, но в этот момент за дверью раздался звук.

Тихий. Стеклянный. Как будто кто-то нажал на тончайшую, почти невидимую грань, и она зазвенела на частоте, которую уши улавливают, но мозг отказывается признавать.

Я мгновенно выхватил «Глок», прижал палец к губам, заслоняя её телом.

— Наверх, — прошептал я. — Быстро. И не оглядывайтесь.

Она ушла. Я остался у двери, глядя в глазок.

В глазке было пусто.

Но я слышал это стеклянное дыхание снова. Оно шло не снаружи.

Оно шло из подвала.

Продолжение следует. Во второй главе: Хейз спускается в подвал, где находит нечто, что заставит его пересмотреть всё, что он знал о природе преступления — и о стекле, которое помнит то, что не должна помнить материя.

Подвал в бруклинских таунхаусах — это не то место, куда нормальный человек спускается добровольно после наступления темноты. Даже днём, даже при свете, даже если ты вооружён и знаешь, что внизу, скорее всего, просто стиральная машина и старые коробки.

Я знал это. И всё равно пошёл.

Элен Кордес замерла на второй ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж. Я жестом велел ей подниматься дальше, не оборачиваться, не дышать громко. Она послушалась — и в этом была её единственная правильная реакция за весь вечер.

«Глок» в правой руке. Левая рука — свободная, для фонарика, который я так и не достал, потому что свет в подвале мог ослепить меня раньше, чем я увижу противника. Лучше двигаться в полутьме, привыкая к ней.

Дверь в подвал находилась в конце коридора, за кухней. Обычная деревянная дверь, выкрашенная белой краской, которая уже начала отслаиваться по краям. Никакого намёка на то, что за ней скрывается что-то, способное издавать звуки, похожие на звон стекла на грани разрушения.

Я взялся за ручку.

Металлическая, холодная. И влажная. Будто кто-то держал её за мгновение до меня, и пот ещё не успел высохнуть.

Ручка повернулась без скрипа. Дверь открылась внутрь, в темноту, которая пахла цементом, плесенью и чем-то ещё. Чем-то сладковатым, приторным, как дешёвый освежитель воздуха, которым пытаются перебить запах разложения.