Читать онлайн Ольга Павлова - Там, где трава всегда зеленая

Это было время, когда небо над Киевом казалось чугунным от гари и криков. В сентябре 1941 года Бабий Яр стал местом, где само человеческое естество, казалось, должно было выгореть дотла.

Матушка Валентина, вдова священника, шла в колонне, прижимая к груди маленькую внучку. В кармане пальто она сжимала старый, облезлый молитвослов. Всё вокруг было объято хаосом и страданием: лай овчарок, сухие щелчки выстрелов и бесконечный, давящий гул толпы, идущей в никуда.

— Бабушка, мне страшно. Почему они кричат? — шептала девочка.

— Молись, деточка. Про себя читай «Богородицу». Она здесь, она рядом, — голос Валентины был ровным, хотя сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Смерть забрала родителей Танечки задолго до того, как на землю упала первая бомба. Это было шальное, яростное половодье — Днепр тогда словно сошел с ума, превратившись в ревущего зверя. В тот ледяной весенний день вода не просто залила берега, она вырвала жизнь из молодых и сильных, оставив матушке Вале лишь крошечный сверток с плачущей внучкой. Тогда ей казалось, что страшнее этой стихии, этой холодной бездушной воды ничего быть не может. Она не знала, что спустя годы столкнется с другой стихией — человеческой ненавистью, которая окажется куда беспощаднее любого наводнения.

Сейчас вера в этом овраге была не про торжественные гимны. Она была про тихий шепот, который не давал сойти с ума. Когда людей заставляли раздеваться, когда отнимали последние вещи, матушка Валентина видела, как ломались сильные мужчины. Но те, кто держал в уме образ Христа, распятого и поруганного, обретали странную, нездешнюю тишину.

В какой-то момент, когда сутолока у самого края обрыва достигла предела, один из конвоиров отвлекся на потасовку в стороне. Молодой парень, местный полицай, на мгновение встретился глазами с матушкой Валентиной. Она не смотрела на него с ненавистью. В её глазах была такая бездонная скорбь и прощение, что он на секунду замер.

— Иди в кусты, быстро, — едва слышно бросил он, толкнув её в сторону густых зарослей терновника, которые еще не успели вырубить.

Они пролежали в холодной яме под ветками двое суток. Над ними гремела земля, а Валентина непрестанно читала молитвы по памяти. Она знала: их спасло не чудо случая, а та самая нить, за которую она держалась всю жизнь. Вера не сделала пули мягкими, но она дала силы не сгореть дотла в пекле войны и не умереть от ужаса еще до выстрела.

До войны жизнь матушки Валентины была похожа на тихую заводь, где каждый день был наполнен простым, но глубоким смыслом. Она была матушкой — женой отца Василия, служившего в небольшом приходе на окраине Киева.

Их дом пах свежим хлебом, сушеной мятой и воском. Утро Валентины начиналось задолго до рассвета: нужно было разжечь печь, замесить тесто для просфор и подготовить чистое облачение для мужа. В этом физическом труде она видела своеобразную молитву.

Мирная жизнь матушки Валентины строилась на трех столпах:

У неё был крошечный палисадник с мальвами и розами. Она говорила, что цветы — это остатки рая на земле, и ухаживала за ними с особой нежностью. Соседи часто заходили к ней за советом или просто посидеть на веранде, где матушка Валентина всегда наливала чай из самовара.

К жене священника шли со всеми бедами. Она умела слушать так, что человеку становилось легче без лишних слов. Приходила ли соседка поплакаться на мужа-гуляку или прибегала девчонка с разбитым коленом — матушка для каждого находила доброе слово.

Самым любимым временем были вечера, когда отец Василий вслух читал жития святых или русскую классику. В эти минуты казалось, что мир вокруг абсолютно незыблем, а вера — это не обязанность, а само дыхание жизни.

Воскресные трапезы под старой липой во дворе храма были сердцем их общины. Когда заканчивалась литургия и воздух еще дрожал от колокольного звона, прихожане не спешили расходиться. На длинных деревянных столах появлялись простые яства: свежеиспеченный домашний хлеб, молодая картошка с укропом, соленья и неизменный матушкин пирог с яблоками.

Отец Василий садился во главе стола. Он никогда не повышал голоса, не поучал строго, но, когда он начинал говорить, замолкали даже самые шумные дети.

— Посмотрите на этот хлеб, родные мои, — тихо произносил он, преломляя горбушку. — В каждом зернышке — труд земли, капля дождя и воля Божья. Так и мы с вами: поодиночке — малые зерна, а вместе — одна чаша, одна радость.

Валентина Степановна в это время тихонько обходила столы, подливая чай. Она знала, кому положить кусок побольше, а кому просто положить руку на плечо.

— Матушка, а как же быть, если обида в сердце застряла, как кость в горле? — спрашивал кто-то из женщин, пряча глаза.

Валентина останавливалась, ставила тяжелый чайник на край стола и отвечала негромко:

— А ты, милая, обиду-то не корми. Она ведь как сорняк в моем палисаднике: если не поливать вниманием да не вспоминать лишний раз, сама засохнет. Ты лучше любовью её вытесни, как свет тьму выгоняет из комнаты, когда свечу зажигаешь.

Отец Василий одобрительно кивал, глядя на жену:

— Верно матушка говорит. Мы часто ищем больших подвигов, а Господь ждет от нас малого: не осудить соседа за трапезой, поделиться теплом, когда самому холодно. В этом и есть наша тихая проповедь миру.

В такие минуты казалось, что это единство прихожан, этот запах ладана, смешанный с ароматом свежего чая, — самая надежная броня от любых невзгод.

Тот воскресный полдень был необычайно знойным. Липа над столом не шелестела, и даже осы лениво кружили над блюдом с медом. Внезапный скрип тяжелой калитки прозвучал сухим выстрелом.

Во двор вошел старый Степан, церковный сторож, который обычно по воскресеньям уходил на станцию за газетами. Но в этот раз в его руках не было свертка. Он шел тяжело, не снимая картуза, а его лицо, обычно красное и добродушное, стало серым, как пепел.

Он не дошел до стола нескольких шагов, остановился и тяжело оперся на забор. Разговоры за столом стихли мгновенно. Отец Василий медленно поднялся, придерживая край рясы.

— Что с тобой, Степанушка? Плохо ли? — матушка Валентина уже потянулась за кружкой холодной воды.

Степан поднял глаза — в них застыл такой первобытный, холодный ужас, что матушка невольно прижала руку к груди.

— Отче... — голос сторожа сорвался на сиплый шепот. — На станции... репродуктор. Люди бегут, плачут. Война, батюшка. Немцы границу перешли. Киев бомбили на рассвете.

Кружка в руках матушки не разбилась — она просто медленно опустила её на скатерть, но вода выплеснулась, залив аккуратно нарезанный яблочный пирог. Тишина, которая секунду назад была благостной, вдруг стала тяжелой, удушливой.

Отец Василий не перекрестился сразу. Он посмотрел на свои руки, на прихожан, на залитый солнцем палисадник, который в одно мгновение перестал быть «остатком рая». Его взгляд встретился со взглядом жены. В эту секунду они оба поняли: та незыблемость мира, о которой они читали по вечерам, закончилась.

— Ну что же, родные мои... — голос отца Василия окреп, хотя в нем появилась незнакомая прежде сталь. — Значит, пришло время не только о любви говорить, но и делом её доказывать. Идемте в храм. Будем молиться.

Отец Василий был для матушки Валентины не просто мужем, а земным отражением той веры, которой она жила. Высокий, с тихим голосом и натруженными руками — он не гнушался никакой работы, считая, что священник должен быть первым и в молитве, и в труде.

В 1930-е годы, когда храмы закрывали, он не оставил паству. В их маленьком домике, за плотно зашторенными окнами, он тайно крестил детей и венчал влюбленных. Матушка всегда стояла «на шухере» у калитки, а сердце её замирало при каждом стуке.

Перед самой войной его забрали «для выяснения обстоятельств». Полгода матушка Валентина носила передачи, не зная, жив ли он. Когда батюшка вернулся — седой и с перебитыми пальцами — он ни разу не проклял своих мучителей. «Они не ведают, что творят, Валечка. Им больнее, чем мне, ибо душа их впотьмах», — говорил он, бережно перебирая четки.

Когда немцы вошли в Киев, отец Василий предчувствовал беду. В один из последних вечеров он отдал Валентине свой наперсный крест и сказал: «Если нас разлучат, помни: Бог не в бревнах, а в ребрах. Храни внучку и не дай ненависти поселиться в сердце. Любовь — это единственное, что смерть не сможет преодолеть и разрушить». Потом спустя время этот крест станет для матушки надежной опорой и тем самым мостиком, который связывал её с прошлым, где еще были живы любовь и надежда.

Матушка Валентина помнила Киев залитым солнцем, звон колоколов над Днепром и то чувство защищенности, которое давал ей Бог и отец Василий. Именно эта внутренняя «копилка» светлых воспоминаний позже стала для неё тем колодцем, из которого она черпала силы, стоя на краю Бабьего Яра.

Довоенный Киев в памяти Валентины остался не просто городом, а земным иконостасом, где каждый холм и каждая улица славили Творца. Это был город, залитый светом, который, казалось, исходил не от солнца, а от самих золотых куполов.

Больше всего Валентина любила Киев в мае. Город утопал в белых и розовых свечах каштанов. Их тяжелые, резные листья создавали живой шатер над тротуарами, и в этой зеленой полутени пахло медом, свежестью Днепра и разогретым асфальтом.

Спускаясь к храму, матушка Валентина вдыхала слоистый воздух Подола. Здесь пахло жареным цикорием из кофеен, старой кожей из сапожных мастерских и — самое главное — ладаном и воском, которые доносились из открытых дверей маленьких церквушек.

До того, как начались годы «воинствующего безбожия», Киев пел колоколами. Матушка Валентина помнила, как звук большого колокола Лавры — густой, бархатный — плыл над рекой, а ему вторили тонкие голоса приходских звонниц. Этот звон был для неё пульсом жизни: он будил город на молитву и убаюкивал его в сумерках.

По вечерам, когда они с отцом Василием гуляли по Владимирской горке, город затихал. Был слышен только шелест листвы и далекий гудок парохода на Днепре. В этом покое Валентина чувствовала присутствие Бога — не грозного судии, а любящего Отца, который благословил этот город на вечную красоту.

Матушка Валентина вспоминала походы за продуктами как праздник. Горы антоновских яблок, пахнущих морозцем, домашний творог в чистых марлях, связки сушеных грибов. Продавцы знали её как «матушку», кланялись, добавляли лишнюю горсть ягод «для Танечки». В этом простом человеческом общении была соборность, которую позже попытаются выжечь страхом.

Величественная река была для матушки Валентины символом вечности. Она смотрела, как солнце садится за Труханов остров, окрашивая воду в багрянец, и думала, что краше этого места нет ничего на свете.

Для матушки Валентины Киев был не просто городом, а огромным храмом под открытым небом. Она часто говорила, что по его улицам ходить нужно осторожно, «чтобы не наступить на чью-то молитву».

Особо в её сердце отзывались три места:

Киево-Печерская Лавра: это была её главная тихая гавань. Матушка Валентина особенно любила Дальние пещеры. В их прохладном полумраке, среди мощей древних старцев, она чувствовала, что время останавливается. Она верила, что печёрские преподобные — это живые стражи города, и всегда приносила им пучки своей сушеной мяты.