Читать онлайн Аксель Панцер - Три ангела. Часть II. Мастер

ТРИ АНГЕЛА

роман

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

МАСТЕР

Аксель Панцер

СОДЕРЖАНИЕ

Глава 13. Благовещение 3

Глава 14. Феофан и Прохор 15

Глава 15. Человек на доске 28

Глава 16. Слишком хорошо 41

Глава 17. Последний урок Феофана 54

Глава 18. После Москвы 67

Глава 19. Имя 79

Глава 20. Даниилов глаз 89

Глава 21. Дорога во Владимир 100

Глава 22. Белые стены 111

Глава 23. Страшный суд 121

Глава 24. Не страхом 131

Глава 25. Судия 140

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

БЛАГОВЕЩЕНИЕ

Москва встретила Андрея уже иначе. Или, возможно, иначе смотрел он сам.

В первый раз, когда он входил в город вместе с Савватием, Москва казалась существом, которое живёт само по себе и почти не замечает отдельного человека. Она шумела, спорила, торговалась, строилась, горела и снова строилась; принимала князей, купцов, ремесленников, нищих, монахов, воинов — и каждому отводила ровно столько места, сколько тот сумеет удержать. Теперь Андрей знал город лучше. Знал, где утром пахнет хлебом и дымом, где кузнецы начинают работу ещё до рассвета, где после дождя дольше всего стоит вода в колеях, где на торгу иконы лежат рядом с мехами, солью, деревянной посудой и железом. Знал переулки, в которых можно пройти почти незамеченным, и улицы, где людской поток сам подхватывает тебя и несёт вперёд.

Главным изменением было другое: в городе появились люди, которые узнавали его.

На второй день Андрей шёл недалеко от Кремля, когда услышал знакомый голос. Возле лавки стоял Семён, торговец красками, у которого когда-то Савватий спорил из-за киновари. Семён заметно постарел, в бороде появились серебряные нити, но глаза остались прежними — быстрыми и цепкими.

Он назвал Андрея мастером так буднично, будто это давно было решено. Андрей отмахнулся, попросил называть его просто по имени, а Семён усмехнулся: Андреев в Москве половина, зато «Рублёв» уже звучит дорого. Шутка задела сильнее, чем Андрей хотел показать.

В лавке стало теснее, чем прежде. На полках лежали мешочки с охрой, киноварью, зеленью, углём; в деревянных коробках хранились тончайшие листы золота. Семён достал небольшой свёрток и развернул кусок лазури. Камень был глубокого синего цвета, почти уходившего в темноту; только на краю вспыхивало холодное сияние.

Андрей смотрел долго.

Когда-то он видел в таком цвете прежде всего красоту. Теперь сразу представлял поверхность, соседний тон, одежду, фон, свет. Цвет больше не существовал сам по себе. Он жил только в отношении к другому цвету, как слово — в отношении к смыслу фразы. Семён, заметив его молчание, сказал, что раньше Андрей смотрел на лазурь как мальчишка, а теперь — как человек, который уже знает, куда её положит.

Андрей хотел возразить, но не стал. Семён был прав хотя бы наполовину.

Москва строилась повсюду. Возле одного двора тесали брёвна, у другого белили стену; у церкви лежал камень, рядом со строящимися домами пахло смолой и свежей щепой. Андрей любил проходить мимо таких мест. Незаконченное здание напоминало ему начало иконы: есть стены, но ещё нет крыши; есть окно, но не поставлена дверь; уже ясно, что здесь будет дом, однако многое ещё возможно. Завершённое выбирает. Незавершённое хранит свободу.

В городе особенно ясно чувствовалось, сколько ремёсел сходится в одном храме. Каменщик видел стену как кладку и шов, плотник — как леса и перекрытия, кузнец — как скобы и крепёж, литейщик — как будущий звон, мастер по золоту — как поверхность, которая должна принять тончайший лист. Иконописец появлялся почти последним, когда множество чужих рук уже подготовило ему место. Андрей всё чаще думал об этом, проходя мимо строительных дворов. Мастер любит считать созданное своим, потому что последняя видимая работа принадлежит его кисти; но за этой кистью стоят люди, имена которых никто не спросит. Кто-то месил известь, кто-то сушил доску, кто-то варил клей, кто-то привёз издалека камень или пигмент. Без них не было бы ни лика, ни золота, ни той тишины, которую потом назовут творением одного человека.

Москва давала этому ощущению телесность. Утром над городом висел сизый дым, колокольный звон плыл поверх крыш, а внизу уже ругались из-за цены на сено и разгружали возы. На мокрых брёвнах блестела вода, в проёмах мастерских мелькали огни, у ворот толпились просители. Богатый двор начинался рядом с бедной избой, праздничная ткань лежала через прилавок от стоптанных лаптей. Андрей видел в этом почти живописную правду: свет никогда не существует без соседней тени, богатство — без бедности, торжественность храма — без грязи у его порога. Если писать только одно, получится красивее, чем жизнь, но беднее её.

И теперь, когда люди стали узнавать его, город словно возвращал ему ещё один урок. Имя рождалось не в тишине мастерской. Оно складывалось из чужих пересказов, случайных похвал, богатых заказов, разговоров на торгу. Человек сам не замечал момента, когда его собственная работа начинала жить отдельно от него. Андрей пока не знал, хорошо это или плохо; только чувствовал, что вместе с правом на имя приходит обязанность помнить обо всех невидимых руках и всех неизвестных людях, ради которых в конце концов пишется образ.

После московской работы его действительно начали узнавать. Сначала Андрей решил, что ему кажется, потом понял: люди спрашивали в мастерской не просто об иконописце, а о нём самом.

Однажды пришёл состоятельный человек и попросил написать домашний образ Спаса. Андрей машинально спросил о размере, месте, где будет стоять икона, о пожеланиях. Но уже после ухода заказчика поймал себя на мысли, что разговор начался с фразы: «Мне нужен Рублёв».

Не монастырь. Не артель. Не Феофан. Не Прохор.

Он.

Это было приятно, и именно приятность оказалась тревожнее всего.

Вечером, когда город затихал и только редкие шаги раздавались за стеной, Андрей долго лежал без сна. Он пытался уверить себя, что признание труда не является грехом. Человек работает годами, учится, ошибается, стирает, начинает заново — разве плохо, если кто-то это замечает? Но рядом с честной радостью появлялось другое: ему нравилось, что пришли именно к нему. Нравилось, что имя начинает что-то обозначать. И тогда он вспомнил Феофана: художник слишком легко может влюбиться в собственную руку.

Ночью Москва не становилась безмолвной; она только меняла голос. Днём город жил открыто, на виду, и каждый звук был занят делом: торговлей, стройкой, спором, движением. После заката отдельные шумы выступали из общей гулкой массы яснее. Где-то далеко хлопала тяжёлая дверь. У стены перекликалась стража. На соседнем дворе кашляла лошадь, звенела цепь у колодца, в одном из домов ребёнок долго плакал, потом внезапно затих. Над крышами пахло остывающим дымом. Если ветер шёл со стороны реки, в воздухе появлялась сырость, и тогда дерево домов темнело ещё сильнее.

Андрей лежал и думал о том, что слава, как и город, с расстояния кажется одной вещью, а вблизи распадается на множество мелких подробностей. В ней нет торжественного момента, после которого человек может сказать: вот теперь меня знают. Есть случайный поклон незнакомца, письмо с чужой печатью, торговец, назвавший тебя мастером, молодой человек, который пытается держать кисть так же, как ты. Из таких пустяков незаметно возникает новое положение, и вместе с ним меняется не только отношение окружающих. Сам человек начинает входить в комнату немного иначе, выпрямляться, когда произносят его имя, внимательнее слушать похвалу и дольше помнить обиду.

Ему не нравилось обнаруживать это в себе. Но ещё меньше нравилось притворяться, будто ничего не происходит. Савватий учил не лгать перед доской; вероятно, это относилось и к себе. Да, признание было приятно. Да, он ждал чужого мнения. Да, иногда представлял, что работа дойдёт до людей, которые услышат имя Рублёва раньше, чем увидят сам образ. От этих мыслей нельзя было избавиться одним решением. Можно было только заметить их и не дать им стать причиной следующего мазка.

На рассвете город снова собирался из отдельных звуков в единое движение. Андрей вставал, умывался холодной водой, шёл к службе, а затем в мастерскую, где имя переставало иметь значение перед обычными вещами: доска могла быть плохо просушена, краска — слишком жидкой, кисть — распушиться, рука — ошибиться. Ремесло возвращало меру. Оно не уважало известность. Хороший левкас одинаково требовал терпения и от безымянного ученика, и от мастера, которого начали приглашать по имени.

Ночью Москва звучала иначе. Дневной гомон уходил, зато становились слышны редкие шаги, лай собак, скрип ворот, поздний колокол. В щели ставен проходил холодный воздух, пахнувший сырой древесиной и дымом. Андрей лежал и думал, что город учит человека не только работе, но и сравнению. В монастыре всегда было с кем сравнить себя по мастерству, но здесь сравнение становилось общественным: кто известнее, к кому идут богатые заказчики, чью руку узнают, чьё имя повторяют.

Он вспоминал Савватия, который никогда не спрашивал, сколько людей похвалили икону. Вспоминал Феофана, смеявшегося над желанием молодого художника доказать, что тот уже не молод. Тогда подобные замечания казались наставническими хитростями. Теперь Андрей видел их цену. Слава редко приходит как громкое искушение. Гораздо чаще она входит через вполне справедливую радость: тебя заметили, твой труд оказался нужен, люди доверяют. Опасность начинается позже, когда художник незаметно переносит взгляд с образа на собственное место рядом с образом.

Утром это ощущение обычно слабело. Стоило взять кисть, и имя снова превращалось в пустой звук. Перед доской нельзя было надолго оставаться «Рублёвым»; приходилось быть человеком, которому нужно решить конкретную тень, линию, взгляд. Андрей всё яснее чувствовал спасительную жестокость ремесла: оно возвращает к реальности. Похвала может быть широкой, имя — громким, но плохо положенный свет остаётся плохо положенным светом.

Предупреждение, когда-то казавшееся отдалённым, пришло раньше, чем Андрей ожидал.

На следующий день он начал заказанного Спаса. Провёл первые линии и остановился. Даниил работал рядом и долго не вмешивался. Когда Андрей сам признался, что боится написать хуже, чем от него теперь ждут, Даниил ответил не сразу. Потом заметил: раньше Андрей боялся плохо написать образ, а теперь боится плохо написать «Рублёва».

Фраза раздражала, потому что была точной.

Имя, которое ещё недавно казалось наградой, неожиданно становилось новой мерой, установленной не каноном и не учителем, а собственной репутацией. Андрей смотрел на чистые участки доски и ловил себя на вопросе: достойно ли это имени? И каждый раз приходилось возвращать мысль к другому: что нужно самому образу?

Чтобы освободиться от этого внутреннего шума, он вышел в город.

Был тёплый день после дождя. В глубоких колеях ещё стояла мутная вода, на торгу спорили из-за ткани, кто-то тащил связку рыбы, старик продавал деревянные ложки, ребёнок сидел прямо на земле и играл щепкой. У стены церкви Андрей заметил нищенку. Старую, почти беззубую, с тёмным, изрезанным морщинами лицом. Один глаз слезился.

Он дал ей немного денег и уже собирался идти дальше, но задержался. Свет лежал на старом лице беспощадно, не скрывал ни болезни, ни грязи, ни возраста. И всё же Андрей увидел в нём красоту — не гармонию, не ту красоту, которую хочется переносить на икону, а красоту прожитой жизни. Человек любил, боялся, терял, ждал, пережил столько зим и теперь сидит у стены, протягивая руку прохожим. Всё это было в лице.