Читать онлайн Владимир Губский - Тюльпаны зацветут весной

В середине снежной и лютой зимы 1943 года, через две недели после похорон деда Терентия Тимофеевича, умершего под Рождество, сельская почтальонка Соня принесла в хату новую беду – «похоронку» на отца, сгинувшего где-то на Волховском фронте.

Валерка видел, как испуганно вскинулись руки матери и, задрожав в нерешительности, сначала огладили передник, затем робко приняли серый казённый конверт и достали из него сложенную вдвое бумажку. Мать поднесла её к свету, медленно развернула и, неслышно шевеля губами, долго разбирала корявые строчки. Затем, остолбенело и обречённо, уперев глаза во что-то, видимое только ей одной, странно охнув, будто разом потеряв силу, опустилась на лавку у печи. Учуяв в этом охе недоброе, пятеро младших братьев и сестёр сбились в стайку вокруг матери, которая, сокрушённо покачивая головой, принялась обнимать своих, наполовину осиротевших детей.

– Нет у вас больше отца, родненькие мои, – едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, выдавила из себя Дарья Макаровна, по очереди поглаживая детей по головам. Дети видели, как потекли слёзы по впалым щекам матери, и ещё до конца не понимая, какое горе свалилось на них, завыли в разноголосицу, как молодые волчата. От этого воя за печью под полатями проснулся телёнок и тревожно замычал протяжным баском. Старший сын Валерка, которому предстоящей весной должно было исполниться семнадцать, почувствовал, как вместе с вонзившимся в спину холодком и горьким отчаянием от этой страшной и непоправимой потери в сознании возникла пугающая своей неожиданностью мысль, что с этого дня он – старший мужик в семье.

Из «похоронки», написанной на казённом бланке, нельзя было разобрать, где и при каких обстоятельствах погиб отец – красноармеец 15-го стрелкового полка Василий Терентьевич Полынин. Сколько он успел повоевать и вообще, успел ли? Отец ушёл на войну в начале октября 42-го, в те самые кровавые и тяжелейшие дни и ночи, когда в Сталинграде, на Волге решалась судьба страны. До середины декабря от него приходили письма из Вольска, где находился пункт формирования новой дивизии. Отец сообщал, что получил обмундирование, что всё у него хорошо и передавал поклоны и приветы всем родным и знакомым, а ещё упрекал младшего брата Филиппа за то, что тот ни разу не написал ему. Даже сулил брату прислать чистой бумаги – на случай, если тому не на чем писать.

Мать читала отцовские послания, написанные карандашом на разномастных листках бумаги, свёрнутых по-военному, в треугольники со штемпелем цензуры и номером полевой почты. Дети внимательно вслушивались в голос матери, пытаясь, каждый по-своему, представить отца на войне. И, возможно, представлялся он им верхом на коне, в косматой бурой папахе, с чёрными усами и шашкой в руке. Такая фотография висела на стене в хате, в тёмной деревянной рамке рядом с фотографиями деда Терентия и бабки Ульяны. И, казалось, он был ещё с ними где-то рядом – только вышел на время из хаты по своим делам. В углу у входа ещё стояли самодельные отцовские чирки, которые мать почему-то не хотела убирать. Отцовские письма читались, когда все собирались за большим гладко выскобленным деревянным столом, сделанным отцом ещё до войны из большой церковной иконы.

Только теперь Дарья вдруг вспомнила одну странную фразу, сказанную мужем в последний вечер накануне ухода на войну. Он вышел во двор покурить и долго не возвращался, а когда вернулся в дом, то, подойдя к ней, как-то неестественно бодро произнёс:

– Через три месяца, Даша, ждите от меня весточку…

Вот и дождались.

Но ни жена Дарья Макаровна, ни шестеро её детей так никогда и не узнали, что их отец, красноармеец Василий Терентьевич Полынин, без тяжких ранений провоевавший всю Гражданскую войну – сначала на Уральском, а затем на Польском фронте – был разорван немецким снарядом в первом утреннем бою под Волховом, куда накануне морозной новогодней ночью прибыли маршевые роты Вольской резервной дивизии, едва успевшие занять и обжить обледеневшие от крови траншеи.

Весною 1935 года, уже после ликвидации хуторских крестьянских хозяйств, всеобщей коллективизации и голода, по всей стране прокатилась новая волна, на сей раз – антирелигиозной борьбы. Докатилась она и до зелёных берегов речки Камышлак, неторопливо текущей среди голой равнины саратовских степей, и до белых приземистых хат Новочерниговки с её тенистыми вётлами и изогнутым широкой дугой лиманом.

Одной из главных задач государства стало воспитание «нового человека», лишённого устаревших религиозных предрассудков. Выполняя указания вышестоящих органов и опираясь на деревенских активистов из «Союза воинствующих безбожников», районная власть объявила о закрытии сельской церкви и об изъятии в пользу государства всех церковных ценностей, которые будут в ней обнаружены.

Народ, не согласный с закрытием и разорением храма, стал по ночам украдкой наведываться в его тёмное чрево в отчаянной попытке – спасти и унести всё то, что ещё можно было спасти и унести. В одну из таких ночей Василий принёс домой большую икону, выломав её из нижнего яруса иконостаса. Втащив икону в сени, Василий засветил керосиновую лампу, поднёс её к иконе и долго осматривал принесённую им большую и тяжёлую доску. Убедившись, что на лицевой стороне доски нет никаких заметных повреждений, он отыскал чистую тряпку и тщательно протёр икону с обеих сторон, и только потом занёс её в избу. Приставив икону к печи, он тихо, чтобы не разбудить детей, позвал жену.

Дарья не спала, она слышала, как вернулся Василий и по тому, как долго он возился в сенях, поняла, что вернулся он не с пустыми руками. Поднявшись с кровати, она в одной нижней рубахе и стоптанных чирках подошла к мужу. В глазах его жёлтыми зайчиками играл отражённый свет керосиновой лампы, а довольное лицо загадочно улыбалось. Кивком головы он указал ей на стоявшую у печи, «спасённую» икону. В колеблющемся жёлтом свете фитиля с большой тёмной доски на Дарью смотрели знакомые и грустные глаза другой женщины, держащей на руках своего ребёнка. В какой-то момент Дарье показалось, что изображённая на доске Богородица пристально вглядывается в неё и, как женщина, как мать, просит не оставлять её в беде…

Долгое время икона Богородицы стояла на табурете в красном углу избы под старыми, ещё дедом привезёнными из Новороссии образами, покрытыми вышитым рушником.

Растапливая по утрам печь, Дарья ежедневно молилась, стоя перед домашним иконостасом, просила у Бога прощения за грехи, здоровья и силы себе, и своим домочадцам. Вместе с ней просили у Бога милости, приходившие в гости, дед Терентий и бабка Ульяна. Василий не молился, так как был сознательным коммунистом, но жене и старикам-родителям в общении с Богом не препятствовал. Всё же, несмотря на свою сознательность, он любил всякую такую красоту в жизни, втайне любовался иконой и не позволял детям касаться её руками.

Спасаясь от полуденной жары, Василий сидел на самодельном табурете у окна в хате и, теребя в руках старую, замызганную газету, принесённую накануне из сельсовета, щурился и бормотал в большие чёрные усы неразборчивые слова. От напряжённого усердия он громко сопел перебитым ещё в Гражданскую кривым носом. Его, прокалённое солнцем, лицо почернело, и делало его старше своих тридцати восьми лет. Отмеченный белой полосой незагорелый лоб временами морщинился в преодолении умственного труда. Тёмные, обмётанные степным ветром, впалые щёки и крупный волевой подбородок ершились колючей щетиной.

У печи возилась жена – стройная, небольшого роста женщина. Её загорелое лицо было серьёзно и озабоченно. Высокий лоб был прикрыт белым, туго повязанным платком. Низко опущенные надбровные дуги почти не имели волосяного покрова, серые глаза разделял прямой тонкий нос. Дарья готовила обед для большой семьи. Её, привыкшие к работе руки, были перепачканы мукой. Раз в неделю она разводила в небольшом чугунке опару на сушёном хмеле, замешивала в широком чане тесто, потом трижды, когда тесто подходило, перемешивала его и выпекала хлеб – восемь больших румяных караваев.

От прогоревшего кизяка и первых, поставленных в печь хлебов, на всю избу шёл дурманящий, первобытный дух человеческого жилья. Василий любил в такие дни сидеть дома и наслаждаться этим – ни с чем несравнимым счастьем домашнего пребывания.