Вечность Тьмы - страница 2

«К чему ты ведёшь, отец?» — спросил он, и в голосе его уже не было прежней уверенности.

«Я веду к простому и очевидному вопросу, — сказал слабеющий император. — Как божественный мир может вмещать такое количество страданий? Такую звериную жестокость, пронизывающую в веках все народы всех известных нам земель? Что, если это… сама суть?»

«Сама суть? Суть чего?» — Кассиан не понял.

Отец продолжил, будто не замечая вопроса сына. — «И все эти войны, которые ты осуждаешь, все эти казни, рабство, неравенство, приносящие столько боли… что, если они — не ошибки правления, не злодейство тиранов, не глупость народа, а необходимая, неизбежная, совершенная в своем исполнении суть человеческого существования?»

Отец сделал паузу, давая словам просочиться сквозь броню юношеского идеализма.

«Ты мечтаешь выключить эту машину. Убрать страдание. Хочешь остановить дождь, потому что он мочит тебя, не задумываясь, откуда берутся тучи и для чего вообще идёт дождь».

Кассиан почувствовал холод, пробежавший по спине. Метафоры отца были прозрачны и ужасны. Он уже не говорил о политике. Он говорил о чём-то другом. О том, что мир устроен по каким-то иным, чудовищным законам.

«Для чего этот дождь страданий, отец?» — выдохнул он, уже почти боясь ответа.

Отец откинулся на подушки, а из груди вырвался глубокий, как океан, выдох.

«Вот теперь мы подходим к сути. К истине, которую хранит наш дом. Ты готов услышать ответ, для которого нет ни героического противодействия, ни благородного примирения? Только… понимание?»

Отец замолчал, оценивая эффект от своих слова. Он видел, как в глазах сына замелькали тени сомнения, растерянности, первых трещин. Этого достаточно для подготовки, — подумал он. Теперь требовалось не раскачивать почву, а выбить её из-под ног одним резким движением.

Он собрал последние силы, чтобы сесть чуть прямее. Его взгляд, прежде усталый и рассеянный, внезапно стал пронзительным и невероятно тяжёлым. Он уставился на Кассиана так, будто вбивал в него гвоздь.

«Кассиан, — произнёс он, и его голос, хриплый от болезни, обрёл странную, леденящую чёткость. — Сейчас я скажу тебе то, что говорил мне мой отец, и что говорил ему — его. Это Знание. Не мнение. Не теория. Не загадка. Это — аксиома нашего мира. После неё твой мир никогда не будет прежним. Ты не сможешь не знать этого. Оно сожжёт тебя изнутри и отстроит заново из пепла, в котором не останется ничего от того юноши, что сидит сейчас передо мной».

Он сделал паузу, давая предупреждению проникнуть до самых костей.

«Я пытался подготовить тебя, как мог. Но знай: быть готовым к этой истине — невозможно».

Кассиан замер, его дыхание стало поверхностным. Вся его философская выучка, вся благородная ярость — всё это смялось в комок под тяжестью этого взгляда и этих слов. Это было уже не беседой. Это было посвящением. Или казнью.

«Слушай теперь, и не перебивай, пока я не закончу, — продолжил отец. — Всё, что ты знаешь, — иллюзия, созданная для удобства управления. Наша империя, другие народы, войны, религии, культура, искусство, сама наша способность любить и надеяться — всё это вторично. Всё это — элементы сложной, безупречно отлаженной системы, которая существует для одной цели».

Он замолчал на секунду, набирая воздух в ослабевшие лёгкие. Последний замах перед ударом.

«Цель эта — производство. Производство особой "пищи". Её источник — страдания разумного существа. Страх. Боль. Отчаяние. Ненависть. Безысходность. Наши боги, Кассиан, — не миф. Они — реальность. Но они не творцы и не покровители. Они — фермеры. А этот мир — их ферма. А мы…»