Читать онлайн Поль Феваль - Золотая бочка

Прямо над резным каменным карнизом, окаймляющим крышу старого дома, располагалась маленькая дощатая площадка. Такая архитектурная причуда объясняется тем, что это был старый дом, расположенный в старой части Парижа, окна которого выходили на кедры Ботанического сада и одновременно смотрели на боковую часть Пантеона и тенистые аллеи Люксембургского сада. На площадке тоже имелся свой садик, который в тот вечер нежился в лучах заходящего солнца. Садик состоял из четырех горшков с розовыми кустами, двух горшков с душистым горошком и двух горшков с анютиными глазками.

В комнате имелось круглое мансардное окошко, из которого из-за крыш домов можно было разглядеть равнину Монруж.

Напротив окна и совсем рядом с кроватью, отгороженной чистенькой веселой занавеской из набивного кретона с рюшами по одиннадцать су за метр, располагалась небольшая дверь. Ничего не скажешь, прекрасно устроилась наша Нанон! Помимо такой миленькой и чистенькой комнатки, в которую мы с вами заглянули, в ее распоряжении еще имелся чуланчик, где хранились ее платья, и стояла печь с припасенными на зиму дровами. За все это великолепие просили всего сто пятьдесят франков в год. Сами понимаете, как завидовали нашей героине все флористки Латинского квартала.

Роже добирался до нее с другого берега Сены. Он уже не был студентом и проживал в деловом квартале, расположенном за Пале-Рояль. С высоты своей мансарды Нанон еще издали могла видеть, как он идет к ней через Люксембургский сад.

Нанон уже исполнилось двадцать лет, а Роже исполнилось ровно столько, сколько необходимо, чтобы стать нотариусом.

При этом по сравнению со своей Нанетой Роже был совсем еще ребенком.

Вы и без меня уже догадались, что они были влюблены друг в друга. Но это была не та влюбленность, которая распространена в игривых кварталах, обожаемых разными серьезными людьми, вроде молодых докторов или судейских чиновников, которые года три предаются любовным утехам, а затем дремлют и скучают всю оставшуюся жизнь. Для того и придумали провинцию, чтобы молодые провинциалы могли вкусить безумства парижской жизни, благодаря которым три года непрерывной зубрежки вспоминаются ими, как самое веселое время жизни.

В комнатке Нанеты не было камина, поэтому два дорогих ей портрета висели по левую и правую сторону от вытяжной трубы ее печурки. На одном из них был изображен седой кавалерийский капитан, а на другом немолодая женщина, сохранившая остатки былой красоты. Так и жила Нанета под их неусыпными взорами. При этом своего Роже она любила совсем не так, как принято любить в Латинском квартале.

Да-да! Нанета была девушкой разумной, хотя и слегка сумасбродной. Роже постоянно повторял ей: «Когда ты станешь моей женой…»

«Жди-дожидайся!» – ворчала старая привратница, которой Нанета всегда без опоздания вносила плату за комнату.

Та же самая привратница, закончив ворчать, добавляла: «Пейте больше воды!»

Нанон и пила воду или вино в зависимости от того, что имелось под рукой.

И при этом она продолжала верить всему, что говорил Роже.

А что же Роже? Он верил, что данное им слово тверже железа. Во всей Франции и Наварре не нашлось бы такого же преданного молодого человека, каким был Роже. Если бы кто-то решился спросить, каковы его намерения в отношении Нанеты, то на него устремился бы гордый открытый взгляд, полный искреннего удивления. Ну надо же задавать такие смешные вопросы! До встречи с Нанетой он вел весьма беспорядочную жизнь, из-за чего его старушка-мать буквально умирала от расстройства чувств…

Штука в том, что у Роже имелась мать, женщина тихая и ласковая, которая одновременно была особой благородной и в то же время буржуазной. Благородной ее делали воспоминания, которыми она жила, а буржуазная сторона ее натуры проистекала из страстного желания как можно лучше устроить в жизни своего дорогого сына. Я не уверен, что люди, принадлежавшие к роду Казаль де Лавар, когда-либо участвовали в крестовых походах, и тем не менее наша добрая дама очень гордилась своим происхождением. Так, она утверждала, что один из ее предков служил под началом герцога Мортемара, а другой представитель рода Казаль де Лавар командовал эскадрой, правда, не приобрел такой же известности, как Жан Барт.

Как часто, испуская горестный вздох, она повторяла: «В прежние времена мы принадлежали к дворянству шпаги».

Но сколько ни гордись своими предками, а приходится думать о том, как пристроить юного Роже. Ее сын мог бы стать прекрасным военным. Но увы! В тот момент он служил клерком у мэтра Дени-Тибюрса Пьеданиэля, нотариуса Общества ценителей благородных вин и компании «Бодельон» (производство концентрированных удобрений).

Роже был стопроцентным парижским парижанином, что встречается довольно редко. Нанета родилась в Бретани в окрестностях города Орэ. Ее отец, старый солдат, всю жизнь мечтал стать хозяином табачной лавки, да так и умер, не осуществив свою мечту. Мать, отдавшая всю себя воспитанию дочери, скончалась ненастным зимним вечером, когда девочке исполнилось четырнадцать лет. Так Нанета осталась одна-одинешенька на всем белом свете.

На последние деньги она купила участок на кладбище рядом с могилой капитана. Там, в укромном уголке кладбища Монпарнас, всегда лежали свежие цветы и часто можно было видеть коленопреклоненную Нанету.

Вот так, возвращаясь с кладбища, Нанета впервые повстречала своего Роже. Было уже темно, когда она одна шла по бульвару, и тут ей перегородили дорогу подвыпившие студенты. Находившийся неподалеку Роже услышал, как чей-то детский голос взывает о помощи. Впоследствии вам еще не раз придется убедиться в том, как страстно он ненавидел всяческие приключения, но, попав в гущу событий, Роже всегда действовал сообразно обстоятельствам. Роже с отвращением разбил физиономии нескольким студентам, которые вскоре стали его близкими товарищами, и проводил Нанету до дома. По дороге они влюбились друг в друга.

Вот, собственно говоря, и вся история.

Нанон знала множество бретонских песен, которые она распевала с самого детства. Слушая, как она поет, Роже, сам того не желая, смеялся и плакал. У нее был слабый, но очень приятный берущий за сердце голосок. Такой голос часто раздражает старых завистливых женщин. Недаром привратница постоянно говорила жильцам: «Птички-славки поют только весной. Но погодите, скоро придет зима!»

Нанета ждала прихода зимы и продолжала петь. Все соседи знали припев ее любимой песенки, которую можно было услышать лишь в те минуты, когда она поливала свой садик. Все остальное время она сидела в четырех стенах и занималась лишь одним: она скручивала. Это такой технический термин, который известен всем работницам жалкого цветочного промысла. Она скручивала букетики васильков, легчайших садовых вьюнков, маков и других цветов, которые в ее волшебных пальчиках становились еще краше и милее.

По воскресеньям Нанон и Роже надевали одежду для загородных прогулок и отправлялись в окрестности Парижа, в те места, где раскинулись огромные поля, заросшие незабудками и гиацинтами. Оттуда они привозили огромные охапки свежих полевых цветов. В понедельник Нанета посещала торговку мадам Моконсей, которая учила ее делать удивительные букеты, приносившие торговке немалую прибыль. Нанета не видела в этом ничего плохого.

У Нанон были яркие светлые волосы, которые эффектно сияли при свете солнца. Они росли так пышно и обильно, что девушка едва с ними справлялась. Когда она сидела в одиночестве, ее темно-синие глаза печально устремлялись к небу. Ротик у нее был миниатюрный, веселый и подвижный, а нежный голосок, казалось, шел прямо из глубины ее доброго сердечка.

При этом в отваге она не уступала молодым мужчинам.

Роже сам не понимал, как сильно он ее любит. Он был красивым высоким парнем, элегантным от природы, излишне беззаботным и при этом парижанином до мозга костей, неспособным устоять перед парижскими соблазнами, которые часто сводят в могилу приехавших в Париж провинциалов. Роже обожал свою мать, а к работе относился равнодушно и выполнял ее чисто механически, как это свойственно людям неглупым и ленивым, к числу которых он и относился. Он искренне полагал, что рожден для работы в нотариате, который надежно защищен от каких-либо приключений. Приключения он ненавидел так сильно, что друзья называли его романистом, ушедшим на покой.