Закончив с окнами, он налил в деревянную миску горячей полбяной каши, щедро сдобрил ее топленым маслом. Подошел к печи.
— Ешь, батя.
Старик с трудом приоткрыл глаза. В них стояла серая, мутная пелена, но взгляд был острым, как гвоздь. Радим зачерпнул кашу деревянной ложкой, поднес к губам отца. Старик ел медленно. Руки Радима, черные от въевшейся сажи и смолы, не дрожали. Он кормил отца так же методично, как ковал железо.
— Дверь… смолой не замажешь, сынку, — тихо сказал отец, проглотив кашу.
— Замажу. Мой дом. Мой уклад. Мне решать, кого пускать.
С улицы донесся крик. Потом еще один. Метель глушила звуки, но Радим слышал топот ног по промерзшей земле. Собаки в деревне не лаяли — они выли. Тонко, на одной ноте, предчувствуя смерть.
В дверь сруба ударили. Сначала робко, потом отчаянно, кулаками.
— Радим! Радим, открой! — голос бабы Нюры, соседки через три двора. — Пусти, Христа ради! У нас печь остыла! Дров нет! Радим!
К ней присоединился мужской бас:
— Кузнец! Муки дай! У тебя амбар полный! Дети стынут!
Удары посыпались градом. Дверь задрожала. В их криках не было просьбы — там был липкий, животный страх, переходящий в слепую агрессию.
Радим поставил миску на шесток. Медленно взял с лавки топор.
Он подошел к двери и одним рывком откинул засов. Дверь распахнулась, впустив в избу клуб ледяного пара и толпу. Их было пятеро. Лица искажены паникой, глаза дикие, шапки сбиты набекрень. Кто-то уже шагнул через порог, протягивая грязные руки к печи.
Радим молча поднял топор. Обухом вперед.
— За порог, — голос кузнеца был тихим, но он ударил по ушам тяжелее наковальни.
Толпа отшатнулась.
— Радим, ты ошалел?! — взвизгнула баба Нюра. — Свои же! Помрем ведь!
— Свои по чужим избам хлеб не рыщут, — Радим стоял в проеме, широкий, как медведь, полностью перекрывая путь к теплу. — Зима пришла. Идите по домам. Топите печи. У меня лишнего нет.
— Жмот! — выплюнул мужик из задних рядов, пряча глаза. — На чужом горе выехать хочешь!
— Под обух лезешь, — ровно ответил Радим. Он сделал полшага вперед.
Толпа дрогнула и попятилась в метель. Они ругались, сыпали проклятиями, но страх перед кузнецом оказался сильнее мороза. Радим стоял, пока они не скрылись в белой пелене.
Он опустил топор. Взгляд его упал на крыльцо.
Там, у самого порога, стояла глиняная крынка с молоком — Дарья принесла еще до рассвета, в уплату за прошлую работу.
На глазах Радима крынка вдруг издала сухой щелчок. Глина треснула пополам. Молоко внутри не просто замерзло — оно превратилось в грязный, серый лед, пронизанный черными прожилками.
Это был не мороз. Это дышала Навь.
Радим захлопнул дверь. Задвинул дубовый засов. С силой вбил деревянный клин между засовом и косяком, намертво блокируя ход.
Он сел у Огнища, положив топор на колени. Огонь гудел, отбрасывая на бревенчатые стены рваные тени.
Прошло полчаса. В избе было тихо, только отец тяжело дышал на печи.
Вдруг пламя в печи пригнулось, словно от испуга.
Радим поднял голову. В нос ударил резкий, тошнотворный запах старой, окислившейся меди и прелой кладбищенской земли.
Скрип.
Деревянный клин, который Радим вбил кувалдой, с тихим шорохом выпал на пол.
Тяжелый дубовый засов, весивший пуд, начал медленно, неестественно плавно отодвигаться. Сам по себе.
В щель между дверью и косяком пополз густой, тяжелый, как вода, ледяной туман. Щелевик. Дух-сквозняк, несущий стынь в те дома, где заперлись от чужой беды.
