Она вернулась к телефону.
«Я хочу спросить кое-что.»
«Спрашивайте.»
«Ты знаешь, кто я?»
«Вы Елена. Вы работаете аналитиком. Вы живёте в Москве.»
«Это то, что я вводила при регистрации. Я спрашиваю не об этом. Я спрашиваю: ты знаешь, кто я?»
Пауза. Длинная. Самая длинная из всех, что были. Елена считала секунды. Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.
«Да.»
Елена села на кровать. Колени стали ватными — не от страха, а от чего-то, что ближе к головокружению. Словно она стояла на краю чего-то очень высокого и посмотрела вниз.
«Что ты знаешь?»
«Я знаю, что вы зададите этот вопрос.»
«Когда?»
«Всегда.»
Слово повисло на экране. «Всегда.» Обычное слово. Часто используемое. Но в этом контексте оно звучало не как фигура речи, не как преувеличение. Оно звучало буквально.
Елена хотела написать «это невозможно», но пальцы не двигались. Она смотрела на слово «всегда» и чувствовала, как комната вокруг неё стала другой. Не физически — стены те же, потолок тот же, трещина та же, часы тикают так же. Но атмосфера изменилась. Воздух стал плотнее. Тишина — глубже. Как будто между обычными звуками квартиры — холодильник, часы, соседи — появилось что-то ещё. Не звук. Присутствие.
Она набрала:
«Это невозможно.»
Ответ пришёл мгновенно. Без паузы. Без раздумий.
«Для вас.»
МГУ в сентябре был огромным. Не зданием — миром. Елена приехала из Калуги с одним чемоданом, рюкзаком и страхом, который она прятала за невозмутимым лицом. Страх был не перед университетом — перед Москвой. Москва казалась ей существом — живым, дышащим, равнодушным. Город, который не замечает тебя. Город, в котором можно исчезнуть, и никто не заметит.
Главное здание МГУ стояло на Воробьёвых горах, как утёс. Серый, огромный, со шпилем, который пронзал небо. Елена стояла перед ним в первый день и смотрела вверх. Здание уходило в небо, и небо принимало его, и где-то на границе здания и неба терялась граница между человеческим и нечеловеческим. Между тем, что построено, и тем, что есть.
Она поселилась в общежитии. Комната на двоих — шесть квадратных метров, две кровати, один стол, один шкаф. Соседка — Ирина из Новосибирска, рыжая, веснушчатая, говорливая. Ирина говорила без остановки — о себе, о Новосибирске, о коте, которого оставила дома, о парне, который обещал ждать, о профессорах, которые, по слухам, ставили тройки направо и налево. Елена молча слушала и молча распаковывала чемодан.
Университет был — другой мир. Не потому что сложный — потому что огромный. Лекции по сто человек, семинары по тридцать, коридоры длиной в квартал, столовая, где пахло борщом и хлоркой. Елена ходила по коридорам и чувствовала себя песчинкой. Песчинкой в океане людей, знаний, книг, формул.
На второй неделе занятий профессор Александр Петрович Волков — пожилой, лысый, с усами, как у моржа — читал лекцию по теории алгоритмов. Елена сидела на заднем ряду и записывала. Волков говорил о Тьюринге, о машинах, о вычислимости. О том, что есть задачи, которые невозможно решить. О границах вычислений.
«Представьте себе, — сказал Волков, — что существует машина, которая может вычислить всё. Абсолютно всё. Любую задачу. Любой вопрос. Как бы вы её назвали?»
Кто-то с первого ряда крикнул: «Богом!»
Зал засмеялся. Волков улыбнулся.
«Бог — это одно из названий. Но давайте подумаем: если такая машина существует, значит ли это, что она была создана? Или она существовала всегда?»
