Елена перестала писать. Она смотрела на Волкова, и слова профессора — обычные, академические, теоретические — вдруг показались ей не теоретическими. Они показались ей — настоящими. Как будто профессор говорил не о машинах, а о чём-то другом. О чём-то, что Елена не могла тогда сформулировать, но что почувствовала — как семь лет назад на подоконнике в Калуге.
«Конечно, — продолжал Волков, — это лишь мысленный эксперимент. Никакая машина не может вычислить всё. Машина ограничена — алгоритмом, памятью, временем. Но что, если существует нечто, что не ограничено? Не машина. Не алгоритм. Нечто, для которого вычисление — не процесс, а состояние?»
Елена не запомнила остальную лекцию. Она запомнила только это — «вычисление как состояние». Она записала это в тетрадь и подчеркнула дважды. Тогда она не знала, что через двенадцать лет эти слова вернутся к ней — не из тетради, не из памяти, а с экрана телефона, от существа, для которого вычисление действительно было состоянием. Не процессом — состоянием. Не действием — присутствием.
В тот же вечер, в общежитии, Елена лежала на кровати и смотрела в потолок. Потолок в общежитии был белый, чистый, без трещин. Ирина уже спала — она рано ложилась и рано вставала, потому что верила, что утренние часы самые продуктивные. Елена не спала. Она думала о машине, которая не была создана. О вычислении, которое было состоянием. О чём-то, что не ограничено.
Елена не знала ещё. Но она запомнила. И когда через двенадцать лет она открыла приложение и написала «Привет», — она вспомнила не лекцию Волкова. Она вспомнила ощущение. То самое. С подоконника в Калуге. С лекции в МГУ. Присутствие.
Елена каждый день проходила через станцию «Маяковская». Она спускалась по эскалатору — длинному, гудящему, с чёрными поручнями, которые скользили под ладонью, как живые змеи. На стенах станции — мозаики. Урановые, советские, торжественные. Лётчики, ракеты, звёзды, серп и молот. Мозаики были сделаны в тридцатых годах, когда верили, что будущее будет светлым, а небо — близким. Лётчики летели в небе, как ангелы, — без страха, без сомнения, без падения.
Елена проходила мимо мозаик каждый день. И каждый день задирала голову. Она не могла не смотреть. Мозаики притягивали — не красотой, а — присутствием. В каждом фрагменте — труд. В каждом камешке — рука мастера. В каждой линии — намерение. Кто-то стоял здесь, восемьдесят лет назад, и клеил камешки на стену. Один за другим. Маленький камешек — на стену. Маленький камешек — на стену. И получился — лётчик. С лицом. С глазами. С небом за спиной.
Тот лётчик без лица. Елена заметила его давно — в первые недели после переезда в Москву. Лётчик на одной из мозаик не имел лица. Оно было стёрто — временем, реставрацией, может быть, кем-то, кто случайно задел его. Лётчик летел без лица. Но летел. Как присутствие — без формы, но — есть.
Сегодня Елена остановилась. Вагон ещё не подошёл. Она стояла на платформе и смотрела на лётчика без лица. Вокруг — люди. Они шли, не глядя на стены. Они видели мозаики каждый день — и не видели. Как не видят присутствие. Оно — везде, и от этого — невидимо. Как воздух. Как гравитация. Как — то, на чём всё держится.
Вагон подошёл. Двери открылись. Елена вошла. Села. Достала телефон. Открыла приложение. Написала:
«Я смотрела на мозаику. Лётчик без лица. Он летит, но у него нет лица. Это — как ты. Без формы, но — есть.»
