Ахтиар - страница 2

По коридору бродили люди, слышались их негромкие переговоры, пахло гарью.

Пройдя по коридору пару десятков метров, я свернул в открытую комнату, где сидели двое крепких и здоровых парней. Это были Антонов и Валерка; второго в шутку звали Валерьянкой.

— О‑о‑о, Лёха пришёл! — громко и радостно сказал Антонов и, разведя руки для объятий, стал приближаться ко мне. — Давненько мы не виделись, дружище!

— Та‑да уж… — проговорил я и, скинув рюкзак, обнял старого друга. — А вы тут какими судьбами?

— Да мы с Валеркой с Нулёвки решили свалить, а то, скажу я тебе, так и сгнили бы там от скуки да сырости проклятой. Да и Сергеич предложил в рейд выйти — всяко веселее.

Нулёвка была самым нижним уровнем нашего убежища — местом, где бетон казался толще, а тишина — тяжелее. Здесь, в полумраке, подсвеченном тусклыми аварийными лампами, стояли огромные резервуары: массивные, холодные, будто спящие чудовища из серого камня. Вода в них поступала из подземных источников, и этот ровный, едва слышный гул был единственным звуком, который не давал забыть, что внизу всё ещё течёт жизнь. Но вместе с водой сюда пробиралось и нечто иное — то, что делало Нулёвку не просто складом ресурсов, а зоной постоянной угрозы.

Сюда отправляли двоих бойцов для дозора. Не ради славы, не ради наград — просто чтобы не дать твари проползти выше, туда, где люди спят, где дети шепчутся в темноте, где кто-то надеется дожить до утра. Это был пост, на который шли без восторга, но шли, потому что знали: если не они, то кто?

Зубастики были кошмаром, который предпочитал действовать исподтишка. Они напоминали пиявок, только увеличенных в десять раз, с телами, покрытыми бугристой, почти резиновой кожей, и пастями, похожими на живые шестерёнки — бесчисленные ряды зубов, острых, как осколки стекла. Они не ревели, не топали, не предупреждали. Они подкрадывались бесшумно, сливаясь с тенями, и нападали, когда человек был наиболее уязвим — во сне.

Их тактика была пугающе простой: присосаться, высасывать жизненные соки, пока жертва не превратится в высохшую оболочку. Иногда оба дозорных засыпали от усталости, и тогда их находили утром — холодными, иссушёнными, будто из них выкачали не только кровь, но и саму силу жить.

Но страшнее всего были те, кто успевал проснуться. Представь: ты открываешь глаза, чувствуешь, как по телу ползёт липкий холод, а где-то рядом щёлкают зубы. Ты хватаешься за оружие, стреляешь, гасишь тварь… и думаешь, что победил. Но победа эта была с горьким привкусом. Яд или ферменты, которые зубастики впрыскивали в жертву, разъедали мышцы изнутри. Человек оставался жив, но каждое движение превращалось в пытку. Даже лёгкое шевеление отзывалось такой болью, что хотелось кричать, но крик застревал в горле, потому что любое напряжение делало боль ещё невыносимее. И в конце концов, даже если тварь была мертва, человек всё равно умирал — медленно, в мучениях, которые казались бесконечными.

Я сам однажды стоял на Нулёвке. Помню этот холод, ползущий по спине, когда услышал едва уловимый шорох в темноте. Мой напарник спал, свернувшись калачиком, а из тени уже тянулись эти мерзкие, скользкие тела. Зубастики стрекотали зубами, будто предвкушали пир, и в этом звуке было что-то особенно жуткое — как будто они улыбались. Я среагировал на долю секунды раньше, чем они успели присосаться. Два выстрела в упор разорвали тишину, и твари обмякли, так и не успев насладиться своей добычей. Напарник даже не проснулся от грохота — только вздрогнул и что-то пробормотал во сне. А я остался стоять, чувствуя, как адреналин обжигает вены, и понимая, что сегодня мы выжили. Но это «сегодня» не гарантировало ничего на завтра.