Читать онлайн Альтер М. - Архив последних слов

Запах тления проникал сюда не из вентиляции. Он исходил от самих стен, от вековых фолиантов, чьи кожаные переплеты давно превратились в прах, скрепленный лишь силой привычки и клейстером из костной муки. Игорь Дмитриевич Морозов, библиотекарь третьего разряда Областного Архивного Хранилища Номер Семь, часто думал, что на самом деле работает не с книгами, а с трупами деревьев, чьи души выварены в щелоке и спрессованы в желтоватые, хрупкие листы.

Снаружи, сквозь забранные частой решеткой окна под самым потолком, едва пробивался серый ноябрьский свет. Он был настолько скуп и безжизненен, что не столько освещал помещение, сколько подчеркивал густоту теней, залегших в углах читального зала. Пыль, вечная спутница его существования, плясала в этом бледном луче медленный, гипнотический танец, оседая на лакированных столах и мраморных бюстах давно забытых литераторов.

Игорь Дмитриевич поправил очки в тонкой металлической оправе. Стекла были вечно заляпаны чем-то, хотя он протирал их каждый час. Сегодня пятна напоминали ему не просто грязь, а расплывшиеся чернильные кляксы, словно кто-то плакал черными слезами прямо у него на переносице. Это была игра воображения, он знал. За двадцать лет работы в архиве воображение становилось единственным доступным развлечением и одновременно самой страшной угрозой рассудку.

День не задался с самого начала. Утром, когда он отпирал тяжелую дверь центрального входа — массивную, обитую железными полосами, помнившую еще войну с Наполеоном, — ключ провернулся в скважине с отвратительным, влажным хрустом. Словно раздавил панцирь крупного жука. А когда створка подалась, из недр здания дохнуло не привычным холодом неотапливаемого предбанника, а странным теплом. Теплом, какое бывает в комнате тяжелобольного: спертым, насыщенным испарениями лекарств и тревоги.

Он тогда остановился на пороге, прислушиваясь. Где-то в глубине коридоров, за бесконечными стеллажами, что-то упало. Звук был мягким, шлепающим. Так падает на пол хорошо отжатая тряпка или... язык. Мысль была глупой, отвратительной, и Игорь Дмитриевич поспешно отогнал ее, перекрестившись про себя — привычка, оставшаяся от покойной бабушки, несмотря на весь его скептицизм и высшее библиотечное образование.

Остаток дня он провел, занимаясь рутинной сортировкой читательских требований, которых почти не было. Посетителей в Хранилище Номер Семь жаловали нечасто. Кому нужны подшивки губернских ведомостей за позапрошлый век или диссертации по почвоведению, устаревшие еще при царе Горохе? Сюда приходили либо безумные краеведы, чьи глаза горели лихорадочным огнем поиска несуществующего клада в описании ярмарки тысяча восемьсот девяносто третьего года, либо студенты, которые, разочаровавшись в электронных базах данных, думали найти чудо в пыльных каталогах. Уходили и те, и другие одинаково быстро, оставляя после себя лишь грязные следы на полу да ощущение зря потраченного времени.

Сам Игорь Дмитриевич давно смирился с тем, что его жизнь — это такое же приложение к архивной пыли, как картонный ярлычок на старом переплете. Ему было сорок семь. Он был худ, сутул, носил потертый пиджак мышиного цвета и имел удивительную способность сливаться с окружающей обстановкой. Если бы он замер на фоне стеллажа с корешками, то стал бы абсолютно невидим. Именно это качество, а вовсе не глубокая компетентность, и позволило ему получить доступ к ключам от так называемого «Слепого фонда».

Слепым его называли сами сотрудники. Официально в ведомостях он проходил как «Отдел неразобранных поступлений и частных дарений до тысяча девятьсот пятьдесят третьего года». Говорили, что в сталинские времена сюда свозили библиотеки «врагов народа», что-то каталогизировали, что-то жгли в котельных, а оставшееся просто запихнули в дальний флигель, соединявшийся с основным зданием длинным, извилистым коридором, который зимой промерзал насквозь. За семь лет, что Морозов работал в Хранилище, в Слепой фонд не заходил никто. Заведующая, Вера Павловна, женщина с лицом печеного яблока и голосом, похожим на скрип несмазанной двери, вручая ему ключ два года назад, сказала лишь:

— Будете проводить ревизию. Медленно. Без фанатизма. Если что-то рассыплется в руках — акт на списание. И, Морозов, — она понизила голос, — там есть коробка с надписью «Москва, особый отдел». Если увидите — не открывайте. Просто сообщите мне.

Он тогда кивнул. Коробки с грифом «особый отдел» он не нашел, а расспрашивать Веру Павловну не стал. Сегодня был именно тот день, который он посвятил работе в этом забытом богом и людьми месте. И, как показали дальнейшие события, именно сегодня Слепой фонд решил напомнить о себе.

Коридор, ведущий во флигель, был длинным, словно кишка. Лампы накаливания под потолком горели вполнакала, их тусклый оранжевый свет выхватывал из мрака куски облупившейся штукатурки и проступающие сквозь нее кирпичи кладки. Под ногами поскрипывал рассохшийся паркет. Чем дальше Игорь Дмитриевич углублялся в этот каменный аппендикс, тем явственнее чувствовал запах. Не просто запах старой бумаги, а нечто более глубокое, животное. Смесь подвала, мокрой шерсти и... сладковатый аромат ладана? Он остановился, принюхиваясь. Показалось.

Вот и массивная дверь Слепого фонда. Обитая почерневшим от времени железом, с кованой ручкой в виде змеи, кусающей свой хвост. Удивительное украшение для советского архива, но дверь, видимо, досталась в наследство от какого-то купеческого особняка. Ключ вошел в скважину с тем же противным влажным звуком, что и утром. Игорь Дмитриевич налег плечом, потому что дерево разбухло от сырости, и створка со стоном подалась внутрь, впуская его в кромешную тьму.

Пахло могильным холодом. Здесь никогда не было отопления. Игорь Дмитриевич поежился и нащупал на стене выключатель. Древний, карболитовый, с выпуклой кнопкой. Щелчок — и под высоким сводчатым потолком вспыхнула одна-единственная пыльная лампочка без плафона. Света она давала ровно столько, чтобы не споткнуться о горы коробок и штабеля книг, громоздившихся повсюду в живописном беспорядке.

Это было царство забвения. Огромное помещение, бывшее когда-то, вероятно, складом или каретным сараем, было заставлено стеллажами, но большинство книг и папок лежало просто на полу. Груды фолиантов в свиной коже с бронзовыми застежками соседствовали с перетянутыми бечевкой кипами пожелтевших газет и картонными папками с тесемками. Все это покрывал толстенный, в палец толщиной, слой серой пушистой пыли. Пыль висела и в воздухе, заставляя немедленно чихать.

Игорь Дмитриевич прокашлялся, достал из кармана марлевую повязку (предусмотрительно захваченную из дома) и закрепил ее на лице. Затем, стряхнув пыль с ближайшего ящика, присел и огляделся. С чего начинать ревизию здесь? Это все равно что пытаться вычерпать море чайной ложкой. Вера Павловна дала ему задание на год вперед: «Разберите дальний левый угол. Там, говорят, самые ценные поступления».

Дальний левый угол. Именно туда падала густая тень от центральной колонны, подпирающей потолок. Там, в полумраке, виднелся остов какого-то огромного шкафа, похожего на исповедальню из готического романа. Игорь Дмитриевич вздохнул и побрел в ту сторону, стараясь ступать осторожно, чтобы не раздавить какую-нибудь редкую брошюру.

Под ногами хрустело. Не только пыль, но и дохлые насекомые, осыпавшаяся штукатурка, а один раз — осколок стекла. В этом хаосе царила странная, почти осязаемая тишина. Такая тишина, которая не просто отсутствие звука, а самостоятельная сущность, давящая на барабанные перепонки. И в этой тишине особенно громко звучало его собственное дыхание, усиленное марлевой маской.

Шкаф и впрямь оказался монументальным сооружением. Дубовый, почерневший, с остатками резьбы в виде виноградных лоз и каких-то крылатых существ, чьи морды были старательно сколоты. Дверцы отсутствовали, открывая взгляду ряды полок, уставленных... чем-то странным. Это были не книги. Вернее, книги, но сделанные вручную. Тетради в коленкоровых обложках, блокноты с оторванными краями, просто стопки листов, сшитых суровой ниткой или скрепленных проржавевшей канцелярской скрепкой.

Он взял верхнюю тетрадь. Серый картон обложки был девственно чист. Никаких пометок. Он открыл ее. Почерк был неразборчивый, женский, с сильным наклоном влево. Буквы плясали, налезая друг на друга. Чернила выцвели до бледно-синего оттенка.

«...дождь идет четвертый день. Сережа не придет. Он сказал, что я ему надоела со своими страхами. А мне страшно, Господи, как же мне страшно. В зеркале в ванной кто-то стоит за моим плечом. Я видела его краем глаза. Седые волосы. Мне всего двадцать, а у меня седые волосы...»

Игорь Дмитриевич перевернул страницу, ожидая продолжения дневника. Но дальше шли пустые, пожелтевшие листы. Тетрадь была исписана едва ли на четверть. Он машинально пролистал до конца, и из обложки выпала сложенная вчетверо записка на обрывке промокательной бумаги. Он развернул ее. Всего одна строчка, выведенная тем же неровным почерком, но уже карандашом, словно чернила кончились, а силы писать — еще нет.

«Я больше не могу слышать его шаги за дверью. Прощайте. Лида. 12 сентября 1947 г.»

Записка была приклеена к последней странице тетради засохшим бурым пятном. Игорь Дмитриевич знал этот цвет. Так засыхает кровь, разбавленная слюной. Он брезгливо, но осторожно, положил тетрадь обратно на полку. Сердце стукнуло где-то в горле, отдаваясь в висках. Двенадцатое сентября сорок седьмого года. Голодное, мрачное время. Но записка была не архивной справкой, не сухим документом. От нее веяло ужасом живым, не успевшим выветриться за семьдесят с лишним лет.

Он взял следующую. Это был блокнот в твердом переплете с вытисненным на нем якорем. Мужская рука, чертежным шрифтом. Страницы были испещрены какими-то расчетами, формулами, схемами радиоламп. А потом, ближе к концу, шрифт сломался. Появились каракули.

«Они говорят из приемника. Даже когда он выключен из сети. Сетка питания сгорела, я вырвал шнур, а они всё равно говорят. На частоте 462 метра. Они называют мое имя и фамилию. Они знают, что я украл чертежи у Лебедева. Я не хотел, я хотел только проверить расчеты. Завтра придут из первого отдела. Я знаю. Лучше сам. Пусть дети думают, что несчастный случай. Паяльник упал в ванну. Прощайте. К.М. Волков. 14.04.1952.»

Игорь Дмитриевич почувствовал, как немеют пальцы. Холод шел не от блокнота, а откуда-то изнутри, от осознания того, что он держит в руках. Это были не дневники. Это были рукописи, последние слова людей, решившихся на последний шаг. И их собирали? Хранили? Зачем? Кому пришло в голову собирать исповеди самоубийц и свозить их в этот склеп?

Он положил блокнот на место, но рука сама потянулась к следующей папке. Это была пухлая папка с тесемками, обернутая в пергамент. Он развязал узел. Внутри лежала рукопись, озаглавленная изящным, каллиграфическим почерком: «О природе тишины. Эссе в преддверии неминуемого».

Он откинул обложку. Текст был написан черной тушью, на удивление хорошо сохранившейся. Казалось, чернила до сих пор слегка блестят, будто высохли только вчера.

«...когда читаешь эти строки, меня уже не будет в мире вещей, доступных осязанию. Я сижу в кресле у камина. Револьвер, из которого мой отец застрелился на дуэли, лежит передо мной на столе, отражая пламя. Я не испытываю ни страха, ни раскаяния. Лишь усталость. Бесконечную усталость от грохота жизни. Человек — это не просто звук. Человек — это эхо. И я хочу, чтобы мое эхо, заключенное в этих строках, осталось в покое...»