Читать онлайн Альтер М. - Соседка. Тень за окном

Глава 1: Тени Забора

Городок Дубравск. Само название звучало как сонная зевка. Он затерялся среди бескрайних, слегка холмистых полей, где ветер гулял на просторе, сгибая ковыль и поднимая тучи пыли с единственной асфальтированной дороги, ведущей куда-то вдаль, к миру, который здесь казался почти мифическим. Особенно глубоко спала окраина. Здесь время текло гуще и медленнее, как застоявшаяся лужа после дождя. Рядышком, будто прижавшись друг к другу от скуки и ветра, стояли старые дома. Некогда, может, и яркие, сейчас они выцвели под солнцем и дождями, их краска облупилась, обнажив серую, изъеденную временем древесину. Окна потемнели, ставни скрипели на ветру жалобно и неровно, будто старушечьи кости.

В одном таком доме, выкрашенном когда-то в голубой цвет, который теперь напоминал скорее грязноватое небо перед грозой, жил Коля. Пять лет. Возраст, когда мир – это бесконечное поле для открытий, огромное, яркое, полное загадок. Но мир Коли был аккуратно очерчен границами их двора, песчаной дорожкой до калитки с ржавой щеколдой и бесконечной, пустынной улицей, уходящей в поля. Заборы были его горизонтами.

Его родители, Марина и Сергей, были добрыми, но усталыми. Усталость была их второй кожей, пропитавшей все вокруг. Сергей работал на дальнем складе за городом, уезжал затемно, возвращался затемно, пахнущий машинным маслом, пылью и бесконечной дорогой. Марина целыми днями сидела за старой швейной машинкой «Зингер», ее ножная педаль стучала мерный, унылый такт, заполняя тишину дома. Она шила шторы, перешивала платья, чинила чужое тряпье – все, чтобы хоть немного скрести по сусекам. Их жизнь была чередой одинаковых, выцветших дней. Радостью был редкий приезд автолавки с дешевыми товарами, визит тетки из райцентра, привозившей гостинцы и новости из «большого мира», или воскресный поход в чадящий клуб на давно знакомый фильм. Но даже эти события быстро растворялись в привычной рутине, как сахар в несладком чае.

Коля был тихим ребенком. Он умел играть один, часами возясь в песке у крыльца, строя замки из палок и камней, или гоняя по двору свою единственную, потрепанную машинку – красный «Москвич», с отвалившейся дверцей и стертыми колесами. Его воображение заполняло пустоту. Пень у забора становился крепостью, лопухи – джунглями, а старая ворона, каркавшая на соседней крыше, – злобным драконом.

Но был один объект в его маленькой вселенной, который не поддавался веселой игре, который притягивал и отталкивал одновременно, как магнит, который то судорожно притягивает железо, то вдруг отбрасывает его прочь. Дом по соседству. Самый ближний, отделенный лишь низким, покореженным временем и непогодой забором из почерневших досок. Дом бабки Нади.

Он казался древним, старше всех на улице, будто не построен, а вырос из самой земли, врос в нее корнями и мхом. Одноэтажный, сгорбленный, под черепичной крышей, которая давно потеряла цвет и поросла густым, изумрудно-черным мхом. Окна, всегда затянутые пыльной паутиной желтоватого тюля, редко пропускали свет. Даже днем они казались слепыми, мертвыми глазами. А если свет и мерцал где-то в глубине, то был тусклым, желтоватым и неуверенным, как огонек свечи на сквозняке. Крыльцо покосилось, ступеньки просели. Но главное – двор. Он был непролазным, диким царством. Буйные заросли бузины с тяжелыми, темно-фиолетовыми гроздьями ягод (которые Марина строго запрещала трогать: «Ядовитые!»), лопухи с листьями размером с Колюну голову, цеплявшиеся за одежду своими колючими шариками, колючий кустарник с мелкими, ядовито-алыми ягодками, похожими на капельки крови. И везде – запах. Специфический, густой: прелой листвы, сырой земли, чего-то лекарственно-горького (полынь?) и подспудной, едва уловимой ноты тлена, старой, непроветренной кладовки.

Бабку Надю Коля видел нечасто. Она появлялась внезапно, как тень от внезапно набежавшей тучи. То вынесет помойное ведро – старое, эмалированное, с облупившейся краской – и поставит его у калитки, не глядя по сторонам. То постоит на крыльце, особенно в предзакатные часы, опираясь на сучковатую клюку, лицо неподвижное, изборожденное глубокими морщинами, как высохшее русло реки. Каменное лицо. Но глаза… Глаза бабки Нади были живыми. Слишком живыми. Черными, бездонными, как лесные озера в безлунную ночь. И Коля с самого раннего детства чувствовал, что эти глаза ищут именно его. Не родителей, проходящих мимо, не почтальона Шурика, ковыляющего раз в неделю – его. Пятилетнего Колю.

Первое яркое воспоминание об этом взгляде врезалось в память, как осколок стекла. Лето. Жара висела над двором тягучей, звенящей дымкой. Коля, в одних трусишках, гонял свой красный «Москвич» по вытоптанной тропинке, жужжа себе под нос, изображая мотор. Солнце пекло спину, мухи лениво кружили. И вдруг – ощущение. Тяжелое, липкое, холодное пятно на коже. Как будто кто-то вылил ему за шиворот ледяной воды. Он замер. Мурашки побежали по рукам и спине. Медленно, преодолевая внезапный, иррациональный страх, он поднял голову.

Из-за широкой щели в старом заборе, в густой, непроницаемой тени бузинового куста, горели два черных уголька. Бабка Надя. Она стояла неподвижно, слившись с тенью, только глаза – эти два бездонных колодца – смотрели прямо на него. Не улыбалась, не хмурилась, не моргала. Просто смотрела. Взгляд был пустым и одновременно невероятно насыщенным, изучающим, словно она рассматривала не ребенка, а… интересный экземпляр. Колюшку бросило в жар, потом в холод. Машинка выпала из онемевших пальцев. В горле встал колючий комок, перекрывая дыхание. Он хотел закричать: «Ма-ам!» – но звук застрял где-то внутри, превратившись в тихий, жалкий писк. Казалось, прошла вечность, наполненная только стуком собственного сердца в ушах и этим леденящим взглядом. Потом тень за забором медленно, плавно отплыла вглубь своего дикого двора, растворившись в зарослях. Коля стоял еще несколько минут, дрожа всем телом, прежде чем рванулся к дому, к теплу, к маминой юбке.

С того дня он стал замечать бабку Надю чаще. Или она стала показываться чаще? Теперь он ловил ее взгляд регулярно: из-за забора, из-под спутанных ветвей бузины, из полутьмы ее крыльца. И каждое столкновение с этими черными глазами оставляло на душе холодный, липкий след.

Но были и другие странности. Вечерние.

Однажды, когда низкая, огромная луна висела над крышами, заливая мир призрачным серебристым светом, Коля, проснувшись от жары, подошел к своему окошку, выходившему во двор. И увидел. Бабка Надя копала. Не на грядке (у нее их не было), а у корней старой, полузасохшей яблони в самом углу ее двора. Она копала неглубокую ямку маленькой, старой лопаткой. Потом осторожно положила в ямку что-то мелкое, завернутое в темную, похожую на мешковину тряпицу. Аккуратно присыпала землей и стала утрамбовывать ее ладонью, не спеша, с каким-то ритуальным тщанием. И при этом беззвучно шевелила губами. Коля не слышал слов, но видел движение губ в лунном свете – монотонное, завораживающее. От этой сцены ему стало не по себе. Зачем закапывать что-то ночью? И что это было? Камешек? Кость? Корень? Он не знал, но ощущение тайны, темной и нехорошей, сжало ему сердце.

Другая картина: предрассветье. Городок еще спал мертвым сном, даже петухи молчали. Туман стелился по низинам, белый и густой, как молоко. Бабка Надя сидела на своем покосившемся крыльце. На коленях у нее лежала связка сухих трав. Она медленно, пальцами, похожими на скрюченные корни, перебирала их, отламывая стебельки, растирая листья. И от ее движений струился тонкий, едкий дымок, серовато-сизый. Он смешивался с туманом, но его горьковато-терпкий запах, похожий на смесь полыни и горелой резины, достигал Колюшкиного окна, заставляя морщить нос. Она сидела неподвижно, как истукан, только руки двигались в странном, гипнотическом ритме, а глаза, казалось, смотрели прямо сквозь туман и стены в его комнату.

А однажды случилось самое жуткое. Был абсолютно безветренный день. Воздух стоял тяжелый, неподвижный, насыщенный запахами нагретой земли и травы. Коля, преодолевая страх, подкрался к той самой щели в заборе. Дом бабки Нади казался вымершим. И вдруг – тишину разрезал звук. Негромкий, но отчетливый. Шепот. Он доносился из приоткрытой форточки на темной стороне дома. Неразборчивый, монотонный, на одной ноте. Ничего человеческого в нем не было. Это был не разговор, не бормотание – это был поток звуков, шипящих, свистящих, булькающих, сливавшихся в гипнотизирующую, неровную какофонию. Как будто огромный шершень застрял в стеклянной банке или вода сочилась в подземной пещере. Шепот то усиливался, то стихал, но не прекращался. Коля прильнул ухом к щели. Звук проникал прямо в мозг, вызывая мурашки и странное головокружение. Ему показалось, что шепот чувствует его присутствие, что он обращается к нему. От ужаса он отпрянул от забора так резко, что оцарапал руку о сучок, и бросился бежать домой, не оглядываясь. Целый день потом в ушах стоял этот мерзкий, нечеловеческий шепот.

– Мам, – поделился Коля как-то за ужином, ковыряя ложкой в тарелке с уже остывшим картофельным пюре. Голос его дрожал. – Мам, а бабка Надя… она какая-то… ненормальная? Она на меня все время смотрит. И шепчет. По ночам. Такое… страшное.

Марина, устало вытирая со лба пот (у «Зингера» было жарко), перевела взгляд с Сергея, погруженного в газету с объявлениями о работе, на сына. Ее лицо смягчилось, но в глазах читалась лишь усталость и легкое раздражение.

– Колечка, солнышко, ну что ты выдумываешь? – Она потрепала его по волосам. – Старая она. Очень старая. И одинокая. Детишек у нее нет, муж давно помер. Вот и чудит потихоньку. Все старики такие. Не бойся ее, она безобидная.

– Да он не боится, – фыркнул Сергей, не отрываясь от газеты. – Просто забор у нас – решето. Щелей больше, чем досок. Вот она и видит, как он со своими машинками возится. Может, ей скучно одной-то. Старость – не радость. Не приставай к старухе, сынок, и не пялься на нее. Нехорошо.

Коля опустил голову, покраснев. Они не понимали. Совсем. Они не чувствовали этого взгляда – тяжелого, липкого, пронизывающего насквозь, от которого кровь стыла в жилах. Они не слышали того шепота, который заползал в уши и в душу, как холодный слизняк. Они жили в своем мире усталости и забот, а он – Коля – уже жил в другом, где за старым, покосившимся забором таилось нечто… Другое. Не просто чудаковатая старуха. Нечто, что ждало. Наблюдало. И его внимание, как липкая, невидимая паутина, уже начало опутывать его маленький, беззащитный мир.

И вот, на следующий день после разговора за ужином, случилось нечто, что окончательно убедило Колю: он прав.

Он возвращался с мамой из магазина. Несли нехитрые покупки в сетчатой авоське. Коля отстал на пару шагов, завороженно разглядывая огромного, блестяще-зеленого жука, ползущего по стеблю подорожника у самой калитки. Он наклонился, забыв обо всем. И вдруг – тень. Длинная, искаженная тень упала на него и на жука. Жук замер. Коля медленно выпрямился.

Бабка Надя стояла в своей калитке, открытой ровно настолько, чтобы видна была только она. В костлявой, жилистой руке, похожей на коготь, она что-то зажимала. Солнце, пробивавшееся сквозь редкие облака, освещало ее лицо, делая морщины еще глубже, а глаза – еще чернее и бездоннее.