Читать онлайн Наталья Иртенина - Багряные ризы

В скоро грядущих страшных потрясениях жизни

многие из нас принесут кровавые жертвы:

одни во искупление своих грехов,

другие будут убиты, перерезаны,

задушены как жертвы за родину.

Но все же многие уцелеют, жизнь не прекратится.

И обреченные, быть может, на смерть,

приговоренные к казни, грядущим после нас потомкам

мы самой нашей гибелью оставляем ныне урок —

не пренебрегать Божественным законом,

имеющим высшую обязательность для совести,

не уповать слишком много

на красивые человеческие слова и фразы…

Надо спрашивать теперь не о том, кто виноват

в том, что происходит, а о том, кто не виноват…

Отрезвление будет тогда, когда

подобно благоразумному разбойнику скажем:

мы осуждены справедливо, потому что

достойное по делам нашим приняли.

Осень 1917-го. Священномученик Иоанн Восторгов

Человек в шинели, с вещевым мешком за спиной шагал от вокзальной площади. В ночном безмолвии улиц оглушительно бухали по мостовой сапоги. Москва была полумертва. Город затаился, будто в укрытии. Только одни его обитатели хоронились за стенами, а другие ждали в засаде.

За весь путь лишь раз попалось слабо освещенное окно, плотно зашторенное. Ни единого горящего фонаря. Экономия электричества. Его поезд был последним, солдаты охраны проворно выдавили приехавших и прочий вокзальный люд из здания, кого-то вытолкали прикладами винтовок. Новый революционный обычай – ночью на вокзалах находиться запрещено. Редких извозчиков с площади вмиг разобрали. Трамвай будет только утром. Остальные, обвесившись узлами и чемоданами, второпях разбредались на своих двоих – кто куда. Внутри Садового кольца попутчиков у молодого человека не осталось.

Московских адресов у него не было. В гостиницу ночью тоже не вселишься – заперты. От соседа в поезде удалось узнать лишь, что на Никитской, у бульвара, есть хорошая столовая, самая дешевая из приличных, бывшая кофейня.

Апрельский сырой воздух холодил лицо, и спать не хотелось. Молодой человек был возбужден – все-таки Москва. Однако нужно где-то устроиться на ночлег. Патрулям в такое время лучше не попадаться – могут и сразу пристрелить, только потом станут разбираться с документами. Или не станут. А документ у него хороший, самый что ни на есть верный. Даже имя в нем свое, не чужое. Иван Егорович Востросаблин, красногвардеец.

Вот, кажется, и патруль. Из переулка впереди донесся гулкий грохот шагов. Человек пять. Кого-то они уже прихватили.

– Иди, иди, папаша, не оглядывайся!

Приложением был крепкий мат.

– Это безобразие, граждане! Если я арестован, будьте любезны довезти меня до тюрьмы на моторе! И нельзя ли без сквернословия? – Возмущенный голос принадлежал, несомненно, старому интеллигенту.

– Да ты не скандаль, папаша, будет тебе и мотор, и козырной туз в придачу…

– Я, безусловно, буду жаловаться на это грабительство! Мои заслуги перед революцией известны товарищу Луна…

Револьверный выстрел не дал прозвучать фамилии осведомленного товарища. Вслед за тем раздался второй.

– У, сволочь барская! От добра распух, а делиться не хотел… Гордый!

– Да вся эта контра!.. Пинжак кабысь замарался, Петруха. Надо было в затылок.

– Ничо, и так сторгуется.

Востросаблин прижался к стене здания. Сапоги снова застучали по мостовой, приближаясь. Ущербная луна, висевшая прямо над улицей, очертила фигуры четверых. Трое были солдаты, один в матросском бушлате и бескозырке. У всех оттопырены карманы, в руках белые узлы из простыней. У матроса за спиной чемодан на веревочной лямке.

Из переулка они повернули налево и быстро скрылись. На соседней улочке взрыкнул мотор. Напряжение отпустило Ивана, он заглянул в переулок. В темноте на проезжей части белел мертвец, раздетый до исподнего. Востросаблин рассмотрел его, подойдя. Бородка клином, треснувшие очки. Он догадался: старика взяли при обыске квартиры где-то неподалеку. Не кипятился бы – возможно, остался б жив. Да не всякий сумеет смолчать, видя, как собственное имущество переходит в руки и карманы бойцов революционной гвардии.

Востросаблин перешагнул через труп и почти побежал по переулку. Он не знал, где находится, и двигался, повинуясь чутью. Несколько раз свернул. Где-то близко должны быть бульвары.

Да вот и оно, Бульварное кольцо. Лунный свет озарял вывеску на трехэтажном доме: «Чистопрудный б-ръ, вл. 2. Станция Московскаго почтамта». Иван, не раздумывая, пошел прямо. Справа через мостовую тянули свои голые руки к небу еще не оперившиеся листвой деревья. С версту он прошел по кольцу без приключений. Даже не стал прятаться от грузовика, проползшего по другой стороне улицы на умирающем движке. Только взвизгнувшая и пронзительно затарахтевшая мотоциклетка заставила вздрогнуть от неожиданности.

Меньше всего такая Москва была похожа на столицу великой России. Какой-нибудь ошалевший от войны и передряг Житомир, только раз в пятнадцать поболее. Да и великой России больше нет. Истаскалась, окривела от вранья и блудливых словес. Исторговалась с немцами и союзниками, ничего не выгадала и осталась у разбитого корыта.

От стены в трех шагах впереди отделилась тень.

– Стой, дядя, не спеши. Поговорим?

Чиркнула спичка, осветила худое острое лицо. Зажгла папиросу в зубах.

– Что надо?

Востросаблин неприметно опустил руку в карман. И тут же ощутил кожей прикосновение лезвия к шее сзади, над воротом шинели.

– Грабли в стороны распахни.

Иван неторопливо поднял руки. Бандит обшарил карманы и выудил миниатюрный трофейный браунинг, помещавшийся на ладони.

– Теперь сымай мешок, шинельку, скидывай сапоги.

– Ладно, – нехотя согласился Востросаблин, – обскакали вы меня, парнишки. Только ножик-то отодвинь малость, не дай Бог заденешь.

– Ежели с нами полюбовно, чего ж не потрафить. – Из глотки ухмыльнувшегося бандита пахнуло перегаром.

Иван аккуратно поставил наземь вещевой мешок. Снял ремень и портупею, кинул рядом.

– Ты латыш? – расстегивая пуговицы, спросил он переднего – парня лет семнадцати.

За спиной у того висела прикладом вверх винтовка. Так носили только в латышских частях.

– Я не русский и не латыш, дядя. У нас теперь интырнацинал.

Востросаблин освободил из рукава правую руку. Пока шинель болталась на одном плече, он завел руку за спину. Выстрел и истошный вой раздались почти одновременно. Бандит с ножом грянулся о тротуар. Иван наступил ему на руку и отобрал браунинг, прежде чем второй, выроня из зубов папиросу, успел схватиться за винтовку.

– А теперь ты не спеши. Винтовка-то не заряжена?

Парень, растерявшись, перехватил свое оружие как дубину. Но вдруг опустил руки, плаксиво заголосил:

– Не стреляйте, товарищ комиссар! Мы свои, пролетарские, за революцию…

– А-а, нога! Колено прострелил, волчара… – жалобно выл напарник.

– Какой я тебе комиссар? – Востросаблин махнул наганом: – Брось винтовку и отойди к стене. – Его перекривило: – Сколько я вас таких, гаденышей, во фронтовом тылу повидал… Ну чистая Одесса и гоп-стоп.

Приклад он разбил о камни тротуара, ствол погнул вторым ударом.

– Не убивайте, ваше… ваше благородие, – скулил бандит. – У меня мать-старуха…

Иван вдел руку в шинель, сунул наган за пояс. Браунинг уже лежал в кармане.

– Значит, как комиссар – так за революцию, а как благородие – старуху-мать пожалеть? Ну, верная тактика…

Он подхватил ремень с портупеей и мешок. Грабитель догадался, что убивать не будут, и рванул по темной улице вдоль домов. Отбежал шагов на тридцать, спрятался под аркой.

– Трефа, помоги!.. Ты куда, Трефа?! – вопил подстреленный.

Востросаблин, не оглядываясь, пошел своей дорогой. Вслед донеслось шипение:

– Ну погодь, падла офицерская, попадешься нам еще…

Начало Страстного бульвара он узнал по монастырской башне-колокольне. Ее шатровый верх с крестом остро, как пика, втыкался в небо, подсвеченное месяцем. На другой стороне площади на своем постаменте дремал стоя, как лошадь, первый поэт старорежимной России. Не узнать этот памятник, виденный на фотографиях, даже в полутьме было нельзя.

Скамейки на Тверском бульваре показались не столь привлекательны, как гранитный пьедестал в окружении толстых цепей. Востросаблин удобно устроился, опершись спиной о памятник, лицом к бульвару, под охраной Александра Сергеевича. Терпеливо, часа через два, дождался первых солнечных лучей и только тогда уронил голову на свой мешок. Лямки же крепко намотал на руку…

– Гражданин! Ты чего тут разлегся?

За плечо его крепко трясли. В уши ворвался резкий звон и визг металла. Востросаблин тер глаза, не желавшие просыпаться.

– А?.. Что за грохот?..

Он озирался и жадно рассматривал все, что было вокруг. Чугунные фонари с разбитыми стеклами. Некогда крашеные, ныне облезлые скамейки. Обнаженные кроны деревьев. Россыпи гниющего мусора. Красное полотнище поперек бульвара с надписью белой краской: «Да здравствует праздник трудящихся всего мира 1 Мая!». Извозчики на трусящих с ленцой лошаденках. Два прокатившие друг за другом грузовика, полные солдат и похожие на ежей из-за ощетинившихся винтовок.

– Трамвая, что ли, никогда не слышал?

Последними Иван оглядел патрульных с красными лентами на рукавах. Два солдата равнодушно грызли подсолнухи. Третий смотрел на него сверху вниз стальными глазами надзирателя.

– Документы, гражданин!

Востросаблин покопался на груди под шинелью, извлек сложенную бумагу.

– Та-ак… Сарапульский уком партии… Печать. Подпись комиссара… Е… Ка…

– Ефим Колчин, комиссар Летучего красногвардейского отряда в Елабуге.

– Сарапул, Елабуга… Названия какие-то… Все в порядке, товарищ. – Патрульный вернул удостоверение Ивану. – Ну и крепкий же у тебя сон! Позавидуешь.

– А что, Москва-красна стоит без сна? – широко улыбнулся Иван.

– При нашей-то работе… А ты с какой целью к нам, товарищ?

– Да понимаешь, браток, гниды контрреволюционные заедают. Приехал просить в центре помощи.

– Ну, добро. Удачи, товарищ!

Патруль затопал вдоль бульвара. Иван, сладко потянувшись во весь рост и размах, пересел на скамейку. Солнце светило прямо в глаза. Мимо Страстного монастыря снова прогромыхал трамвай, битком набитый людьми. На подножках открытых входов-выходов тоже висели пассажиры. При повороте трамвай замедлил ход, тотчас к нему прихватились еще несколько граждан. Двое запрыгнули на станину прицепа, а с задней площадки свисала уже целая человеческая гроздь. Востросаблин только головой покачал. Никогда не видел такого диковинного «виноградного» способа езды. Да и к трамваям доселе привыкнуть не мог – страшно гремучая штука.

Он занялся едой. Из мешка достал ломоть черного хлеба, развернул чистую тряпицу и уложил поверх ломтя толстый шмат сала. Запил завтрак водой из фляжки. Напоследок вынул из кармана гимнастерки помятый красный бант на булавке и подцепил к портупее на груди.

Утро было позднее, без четверти восемь. Людей на улице немного, и все куда-то спешат, бегут, едут. Одеты тепло – весна стылая-постылая. Иван перешел через Тверскую и встал перед розовой громадой монастырской башни. Звонарь на колокольне начал бить конец праздничной обедни. Из ворот под башней потек ручей богомольцев с ветками вербы в руках. «Сегодня ж Вербное!» – промелькнуло в уме. Востросаблин машинально поднял руку перекрестить лоб, но, вспомнив о чем-то, уронил. Позади на рельсах опять дребезжал трамвай. По голове ему чем-то чувствительно смазало, сорвало фуражку.