Читать онлайн Сергей Патрушев - Белый призрак

Старый «Рейндж Ровер» кашлял, захлебывался и стонал так, словно каждый из десяти километров разбитой гравийной дороги отнимал у него год жизни. Дэвид вцепился в руль побелевшими пальцами, пытаясь удержать тяжелую машину в глубокой колее, продавленной лесовозами. За окном мелькали стволы корабельных сосен, смыкавшиеся над дорогой плотным зеленым сводом. Солнце уже цеплялось за их верхушки, окрашивая салон автомобиля в тревожные багровые тона.

Дарья смотрела прямо перед собой. На ее коленях лежала пожелтевшая гербовая бумага с витиеватой печатью нотариуса — уведомление о вступлении в права наследования. Мистер Элайджа Торнхилл, двоюродный дед по материнской линии, которого она видела один раз в глубоком детстве на похоронах собственной бабушки, оставил ей все. Не просто счет в банке или коллекцию фарфора, а этот кусок леса, эту гору и дом, который притаился на самой ее вершине.

— Ты уверена, что мы не заблудились? — голос Дэвида звучал напряженно. Он всегда говорил таким тоном, когда чувствовал потерю контроля. Его мир состоял из ипотечных графиков, квартальных отчетов и переполненного серого офиса в центре мегаполиса. Этот лес был для него враждебной территорией.

— Навигатор умер два километра назад, — ровно ответила Дарья. — Но дорога здесь одна. В конце концов, куда можно ехать по единственной дороге в лесу, кроме как к дому?

Она пыталась сохранить спокойствие, но внутри нее натянулась невидимая струна. Радость от внезапного избавления от долгов за крошечную студию на окраине города давно испарилась, оставив после себя липкую, иррациональную тревогу.

Дорога сделала резкий поворот, вырвавшись из плена деревьев на открытое пространство. И машина встала. Не заглохла — Дэвид вовремя успел нажать на тормоз. Они просто замерли, глядя вверх.

Дом не стоял на холме. Он его подминал под себя. Черная громада викторианской готики, ощетинившаяся десятком каминных труб, похожих на трубы броненосца. Асимметричные башни-бельведеры пронзали небо, кружевное чугунное литье балконов проржавело до цвета запекшейся крови. Фасад, сложенный из темного камня, зарос диким плющом так густо, что казался частью самого ландшафта, древним курганом, случайно принявшим геометрическую форму. Окна первого этажа были заколочены грубыми сосновыми щитами, но стекла верхних этажей тускло отражали умирающий свет дня.

Дэвид заглушил мотор. Наступившая тишина была оглушающей. Исчез гул двигателя, исчез шум ветра в хвое — казалось, сам лес затаил дыхание. Пахнуло сыростью, прелой листвой и чем-то еще, сладковато-химическим, напоминающим запах старых лекарств.

— Боже мой, Даша… — выдохнул Дэвид. В его голосе больше не было раздражения, только чистый, первобытный страх. — Это же декорация к фильму ужасов. Мы не можем здесь жить. Давай вызовем оценщика, продадим это пепелище и купим нормальную двушку в новостройке. С подземным паркингом.

Дарья открыла дверь. Сухая трава на поляне хрустнула под ее кроссовками. Воздух действительно был ледяным, хотя календарное лето едва перевалило за середину. Она подошла ближе, задрав голову. Каменные горгульи по краям покатой крыши смотрели на нее слепыми глазницами.

— Это наш дом, Дэвид, — сказала она, не оборачиваясь. — Наш единственный шанс начать сначала. Твоя фирма почти банкрот. Мой контракт истек через неделю. Нам некуда возвращаться. А здесь… здесь хватит места, чтобы дышать.

Ключ, тяжелый, латунный, позеленевший от времени, висел на шелковом шнурке вместе с письмом нотариуса. Замочная скважина находилась под массивным медным молотком в виде головы ворона. Когда Дарья вставила ключ, замок щелкнул с такой неожиданной легкостью, будто механизм смазывали вчера. Массивная дубовая дверь, толщиной в двадцать сантиметров, поддалась со вздохом старой древесины.

Внутри пахнуло пылью. Настоящей, вековой пылью, которая никогда не знала влажной тряпки промышленного пылесоса. К ней примешивался стойкий аромат воска, табака и сухих роз. Огромный вестибюль поглотил остатки дневного света. Витражное окно-розетка высоко над входом бросало на мраморный пол разноцветные пятна: кроваво-красные, трупно-синие и болезненно-желтые.

Широкая лестница с резными перилами уходила во тьму второго этажа. Справа располагалась гостиная, слева — столовая. Дарья прошла вперед, провела рукой по массивному буфету из красного дерева. Под слоем пыли обнаружилась идеальная полировка. Кто-то ухаживал за этим домом. Кто-то приходил сюда совсем недавно.

— Здесь есть электричество? — крикнул Дэвид с порога. Он топтался на месте, боясь заносить внутрь дорогие кожаные чемоданы. — Я даже телефон поймать не могу. Сети нет.

— Нотариус сказал, что проводка старая, но рабочая, — отозвалась Дарья. — Нужно найти щиток. Наверное, в подвале.

Они двигались по первому этажу, зажигая прихваченные из машины фонарики на телефонах. Лучи выхватывали из мрака тяжелые бархатные шторы, портреты суровых усатых мужчин в золотых рамах, клавиши черного рояля, затянутые тонкой паутиной. Дом дышал. Скрипели несуществующие шаги наверху, где-то далеко капала вода, и постоянно слышался тихий, монотонный шорох, словно тысячи лапок скреблись по штукатурке за стенами.

На кухне они нашли керосиновую лампу. Стекло было идеально чистым. Дарья повернула фитиль, и теплый дрожащий свет залил помещение, мгновенно сделав его уютным. Газовый котел в углу тихо гудел, выдавая тепло. Вода из крана пошла ржавая, но пошла.

Пока Дэвид, чертыхаясь, пытался раскладывать вещи в кабинете на первом этаже — спальню он категорически отверг из-за слишком тяжелого, давящего балдахина, — Дарья решила подняться наверх. Ей нужно было увидеть свою комнату. Комнату, которая по завещанию отходила лично ей.

Ступени лестницы стонали под ногами, но не угрожающе, а скорее жалуясь на вторжение. Второй этаж встретил ее длинным коридором, стены которого были оклеены выцветшими обоями с рисунком из почерневших роз. Двери спален выходили в обе стороны. Все они были заперты на простые английские замки.

Но в самом конце коридора, там, где он упирался в круглую башню, была еще одна дверь. Она отличалась от остальных. Дуб потемнел почти до черноты, бронзовая ручка покрылась коростой окислов, а саму древесину пересекала глубокая вертикальная трещина, забитая чем-то похожим на засохшую смолу.

И от этой двери веяло холодом.

Настоящим, физическим морозом, от которого пар изо рта Дарьи превратился в белое облачко. Летний вечер снаружи плавился от остаточного тепла, но здесь, перед этой дверью, температура упала ниже нуля. Ледяные иголки впились в кончики пальцев, когда Дарья протянула руку к ручке.

— Что ты делаешь? — Дэвид появился сзади бесшумно. Он тоже увидел свое дыхание. — Не надо, Даш. Закрой ее. Просто оставь эту комнату закрытой.

— Почему? — прошептала она, завороженная видом трещины. Ей показалось, что оттуда сквозит не просто холодный воздух, а само время. — Она единственная открыта. Остальные я пробовала — заперты наглухо. Ключ остался только от этой.

— Мне не нравится этот дом, — честно признался Дэвид. — Мне не нравится, как он смотрит. Чувствуешь? Как будто кто-то стоит за спиной.

Ощущение взгляда между лопаток стало невыносимым. Дарья резко обернулась. Коридор позади был пуст. Только тени от керосиновой лампы в ее руке метались по стенам, искажая пропорции. Портрет седого мужчины с бакенбардами на стене вдруг показался живым — уголок его нарисованного рта дернулся вниз в презрительной гримасе.

Дарья снова повернулась к черной двери. Страх боролся в ней с каким-то болезненным любопытством, с чувством странного родства. Дед Элайджа жил здесь один тридцать лет. Что он прятал в этой комнате?

— Я войду, — сказала она.

Замок щелкнул без сопротивления. Дверь открылась внутрь, увлекая за собой волну стылого воздуха.

Комната оказалась детской. Или комнатой безумца.

Стены от пола до потолка были покрыты сложной резьбой. Но это не были узоры мастеров-резчиков. Дерево покрывали сотни, тысячи переплетенных человеческих фигур. Мужчины, женщины, дети, животные — они сливались друг с другом в бесконечном акте совокупления, боли и экстаза. Резьба была настолько мелкой и детальной, что казалась живой; при свете фонарика казалось, что мышцы на деревянных телах сокращаются. В центре этого деревянного ада, прямо напротив входа, висела огромная кровать под истлевшим балдахином.

А посреди кровати сидела кукла.

Она была ростом с пятилетнего ребенка, сделанная из фарфора старинной выделки. Девочка в голубом шелковом платье. Ее стеклянные глаза следили за каждым движением Дарьи. Но самым страшным было лицо. Кукольник потратил невероятное мастерство, чтобы изобразить абсолютное, нечеловеческое страдание. Левый глаз куклы был полуприкрыт, уголки губ опущены, а на фарфоровой щеке темнело пятно, поразительно точно имитирующее старый синяк.

Дарья шагнула внутрь. Холод здесь был почти твердым. Он обжигал легкие.

— Господи Иисусе, — выдохнул за ее спиной Дэвид. — Это какой-то музей пыток. Выходим. Немедленно.

Он схватил жену за локоть, но Дарья сбросила его руку. Ее внимание привлек предмет, лежавший на прикроватном столике рядом с куклой. Старинный медицинский саквояж из телячьей кожи. Рядом с ним стояла бутылка темно-зеленого стекла и стакан. Жидкость внутри стакана давно высохла, оставив на стенках рыжий кальциевый налет.

— Он умер здесь, — тихо сказала Дарья. — Прямо в этой постели. Нотариус написал, что смерть наступила во сне от естественных причин. Ему было девяносто три.

— От инфаркта убегают в теплые страны, а не запираются в холодильнике с сатанинскими игрушками, — нервно огрызнулся Дэвид, пятясь к выходу. — У твоего деда были серьезные проблемы с головой. Пойдем отсюда. Мы будем спать в гостиной. На диване.

Они закрыли дверь. Замок щелкнул, отрезая волну мертвого холода. Но ощущение чужого присутствия никуда не делось. Оно лишь сменило дислокацию. Теперь оно спускалось сверху, с третьего, нежилого мансардного этажа, где гулял ветер и хлопали незакрепленные листы кровли.

Спустившись вниз, они молча поужинали консервированным супом, разогретым на походной газовой плитке. Свет дали только к полуночи — пара голых лампочек Ильича под потолком вспыхнула желтым, моргая в унисон с порывами ветра за окном. Электричество работало, но зарядки на телефонах таяли с пугающей скоростью, садясь вдвое быстрее обычного.

Первую ночь Дарья попыталась устроиться на скрипучем кожаном диване в кабинете. Дэвид сидел в кресле, сжимая в руках тяжелый чугунный канделябр, который он снял со стены. Сон не шел. Каждый раз, стоило Дэвиду закрыть глаза, дом издавал новый звук: то долгий, протяжный стон старых перекрытий, то звук осторожных шагов по чердаку прямо над их головами, то тихий детский плач, доносящийся, казалось, из вентиляционных решеток.

Ближе к трем часам ночи Дарья поняла, что больше не может лежать. Одеяло сбилось, кожа покрылась мурашками, хотя центральное отопление работало на полную мощность. Она села, кутаясь в старую шерстяную шаль, найденную в ящике комода. Взгляд ее упал на письменный стол деда.

Поверхность стола была абсолютно пустой, если не считать тяжелой чернильницы и пресс-папье. Но дерево вокруг замка верхнего ящика было стерто. Десятилетиями чьи-то пальцы касались именно этого места.