Древние защитные руны, вырезанные шаманами на угловых столбах, почернели и осыпались песком. Заговоры предков оказалась ничем перед пламенем практиков Ци.
Потянул ледяной вечерний ветер, вздымая вихри колючего пепла. И вместе с ветром на меня пахнуло тяжелым, сладковатым духом жареного мяса.
Рассудок опоздал всего на мгновение. Когда до меня дошло, ЧТО именно горело в Нигрохе под рухнувшими бревнами. Желудок скрутило безжалостным спазмом.
Меня согнуло пополам. Я упал на колени, впиваясь пальцами в песок, чудесному желтому песочку империи все было нипочем, и меня вывернуло наизнанку.
В пустом желудке не осталось еды — я захлебывался горькой, обжигающей горло желчью, сотрясаясь в судорогах до тех пор, пока перед глазами не поплыли черные круги. Слюна пополам с желчью свисала с подбородка тягучей каплей, колени мелко дрожали, а в душе поднимался первобытный, леденящий ужас.
Они сожгли все за считанные мгновения. Без криков вызова на бой, без честной сечи на топорах и копьях. Просто смели нас, словно сор со стола.
Сплюнув острую горечь, я вытер рот рукавом и заставил себя выпрямиться.
В воздухе висела мертвая, неживая тишина. Ни лая охотничьих псов, ни стука топоров, ни переклички дозорных. Только глухое потрескивание углей, да жалобный свист ветра над пепелищем. И пепел, пепел в воздухе серой завесой.
Взгляд скользнул к восточному краю Нигроха, где на каменных уступах располагались причальные вышки. Над обрывом вздымались два столба густого, черного дыма.
Гордость клана Греев — два летающих драккара, сбитые из корабельной сосны, корабли, на которых наши воины бороздили небесные океаны и ходили в дерзкие набеги на караваны империи Ци, — сгорели.
Имперцы даже не сунулись к ним, не попытались увести как трофеи. В сердце каждого корабля камень Грызха, привязанный к духам нашей земли. Без напева шаманов и крови Греев эти камни мертвы для чужаков. Имперцы просто превратили небесных птиц клана в два гигантских костра.
И в этот миг мысль, острая как наконечник стрелы, ударила в висок.
Причалы.
Рядом с причальной площадью находился Угол трех камней. Наше подворье. Дом, где еще утром звенел смех братьев, мать хлопотала у очага, а отец собирал воев.
— Нет… — выдохнул я пересохшими губами.
Я сорвался с места. Усталость, звон в разбитой голове, ноющая боль в ребрах — все сгинуло. Ноги в онучах вязли в горячем пепле, вздымая серые облака, жар от обугленных домов хлестал по лицу, но я бежал вперед, не разбирая дороги.
Перед глазами стоял наш двор, лучи рассветного солнца, радость нового дня. Младшая сестренка, восьмилетняя Сигрид, подбежала ко мне, смеясь и пряча за спиной руки. А затем ловко накинула на шею венок из белых полевых ромашек, пахнувших медом и свежим ветром: «Ты же к деду Иыху идешь, Хис! Это оберег, чтобы духи тебя берегли!».
Я вылетел из-за каменной гряды к подворью и замер, хватая ртом раскаленный воздух.
Дома больше не было.
На месте подворья, строений, сложенных из вековых лиственниц, были невысокие холмы черных, еще дымящихся углей. Ворота рассыпался пеплом, от коптильни и конюшни остались лишь обугленные столбы. На месте бани хмурился почерневший очаг.
Никто не выбежал навстречу. Ни единого стона, ни единого живого вздоха. Хотя бы плача. Никто не выжил.
Греи не падали на колени и не молили о пощаде — они погибали там, где стояли, не склоняясь под ветром судьбы. Имперским практикам не нужны были рабы с гордой северной кровью.
